Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 57

Он читал два часа с четвертью, не торопясь и не меняя голоса, и за всё время не сбился и по своей воле не остановился ни разу — а я, слушая, сообразил под конец, что он ведь всё это писал по одной записи за раз, растянув на сто дней, и что подряд эту книжку до нынешнего дня не читал никто, включая его самого.

Я не стану приводить это здесь целиком, потому что бумаги не хватит и потому, что такое чтение действует только один раз и только на того, кто знал этих людей в лицо.

Приведу шесть строк, взятых не подряд, а как легли.

Оговорю только одно: в этих строках нет ни одного слова, которого не написал бы сам Михеев, и знаки препинания тоже его.

«Артюхин Степан. 3 июня, ход сообщения меж второй и третьей, свой снаряд. Оглох 22 мая, свистка не слыхал».

«Мохов Пётр. 10 июля, пойма, окно, узел на верёвке распустил сам».

«Ситников Фёдор. 16 июля, между козлами, беззвучно».

«Гурьев Иван. 17 июля, пошёл за обрывом провода перед светом».

«Векшин, поручик, не наш. 26 августа, у пулемёта, тащил второго номера».

«Кузьмичёв Аким. 25 августа, за водой, вторая ходка».

Последнюю строку Михеев прочёл и остановился.

— Тут у меня не хватает, ваше высокоблагородие.

— Чего?

— Тех, что за рекой остались. Сто сорок один. Я их фамилий не знаю, а места хватит.

Он оставил на них четыре чистых листа.

Я спросил, откуда он взял число сто сорок один.

Он ответил, что слышал от Тарабрина и что запомнил, потому что число круглое с одной стороны и некруглое с другой.

Потом прибавил, что если фамилии когда-нибудь придут — из плена ли, по спискам ли Красного Креста, — то он впишет их сам, хотя бы после войны.

Сказано это было без всякого нажима — так поминают дело, отложенное до будущей весны.

Двенадцатого пришли первые ответы из деревень.

Наши списки ушли по команде; что и когда из них дошло до уездов, я не знал. Но люди в деревнях узнавали раньше, от своих же, и писали прямо в часть, на имя начальника, потому что имени начальника не знали и писали «командиру».

Таких писем к двенадцатому сентября накопилось двадцать три.

Отвечать на них — работа, которой нигде не учат и которую нельзя поручить.

Я отвечал сам, по вечерам, по три-четыре письма, и правило у меня выработалось одно: писать то, что записано у Михеева, и ни слова сверх.

Где, когда, чем занимался, чем кончилось.

Ни «пал смертью храбрых», ни «отдал жизнь», ни «пример мужества».

На восемнадцатой записи я оставил порядок слов Михеева.

Восемнадцатое лежало отдельно. Адрес на конверте был тот же, что на четырёх письмах из узелка Куприянова.

Писали не о том, где и когда он умер. Это стояло в извещении: девятое июля, расположение части. Спрашивали о двух словах — «причина неизвестна».

«Как же неизвестна, господин командир, если он был среди людей и при винтовке? Вы напишите, что он сказал перед тем и было ли ему письмо. Нам ничего больше не надо, только знать».

Подписи я не разобрал: два родственных слова одно над другим и одна фамилия.

На такой вопрос Михеевская книжка не отвечала. В ней стояло только: «Куприянов. 9 июля, землянка, из своей винтовки». Карточка Турова отвечала больше и всё равно не на то.

Я написал, что восьмого июля Куприянов ужинал со своими, ругал хлеб, обещал наточить пилу и имел наряд на четыре оконных щита. Что за день до того он правил кирочные рукояти. Что скамья у водяной бочки сделана им и стоит до сих пор. Что четыре письма он получил, а после писем не было три недели. Что трое живших рядом не заметили ни ссоры, ни хмеля, ни прощания.

Последнюю строку — о том, что мы спрашивали и не узнали, — я переписал трижды. Во всяком варианте выходило либо оправдание мне, либо обвинение Турову. Оба были ложью.

Оставил так: «Почему это произошло, установить не смогли. Сообщить иное не имею права».

Письмо вышло длиннее остальных. Внизу я приписал, что узелок его вещей отправлен с обозной почтой двенадцатого сентября, и перечислил всё внутри, чтобы по дороге не вынули ни письма, ни иголку.

Тринадцатого я поехал в лазарет — тот же, в двенадцати верстах, и по той же надобности, что и в июле.

Раненых нашей команды в нём и в двух соседних числилось на тот день сто двенадцать.

Из них выписано в часть за три недели — девятнадцать. Отправлено в тыл — семьдесят один. Умерло — четырнадцать. Восемь оставались в тяжёлых.

Веры Андреевны там не было: их отряд с тридцатого августа переведён на юг, к румынской границе, и об этом мне сказали в первой же палатке, куда я сунулся.

Строку я ей отправил накануне, ещё не зная о переводе, и она, стало быть, дойдёт с опозданием и найдёт её не здесь.

Строка была та же, что всегда: цел.

Могилы у нас в трёх местах.

Первое — при церкви в местечке, где хоронили в мае и июне; там сорок один наш и порядок, потому что там священник и книга.

Второе — у дороги на четвёртой версте, где хоронили в августе, наскоро, по двое и по трое в яму; там девяносто шесть, и на всех один общий крест, поставленный сапёрами, и дощечка с числом.

Третье — там, где хоронить не пришлось: пойма, река, и та сторона.

Тарабрин к тринадцатому свёл три списка.

Первый — похороненные, с местом.

Второй — те, чьи тела остались у противника или в воде; на них место указать нельзя, и в списке против фамилии стоит только дата и слово.

Третий — пропавшие без вести, девять человек, о которых ничего не известно ни в ту, ни в другую сторону, и этот третий список самый короткий и самый скверный.

У дороги, на четвёртой версте, я простоял с полчаса.

Крест там поставлен сапёрами и поставлен хорошо: из бруса, в рост, с укосинами, — а дощечка прибита наспех, и на ней химическим карандашом выведено «96 чинов, 18–27 авг. 1916», и карандаш этот от первого же дождя расплылся так, что цифру девять можно принять за восьмёрку.

Я велел Тарабрину заказать в местечке жестянщику жестяную дощечку с выбитыми буквами и заплатил за неё сам, потому что просить на это по команде — значит ждать до Рождества.

Жестянщик взял три рубля и сделал за два дня.

На дощечке выбито: «Здесь 96 чинов сводной особой команды и приданных частей. 18–27 августа 1916». Ни одного слова сверх.

Фамилий на ней нет: девяносто шесть фамилий на такую дощечку не входят, а выбирать из них я не стал бы ни за что.

Фамилии есть в списке, и список лежит в двух местах.

Я подписал все три списка и велел снять по две копии: одну в штаб, одну оставить у нас.

Тарабрин сказал, что снял три копии, и на вопрос, зачем третья, ответил, что третью просят из соседнего полка — у них своих списков нет вовсе, а родные пишут им и нам вперемешку, потому что не разбирают, где чья команда.

Пятнадцатого сентября пришли две бумаги, и обе — про меня.

Первая была толстая, в четыре печатных листа, и это оказалось моё собственное заключение о переправе через болотистую пойму, отпечатанное типографским способом, с приложением схем, за подписью начальника инженерной части фронта.

Я развернул его и стал искать третью строку.

Третья строка была на месте.

Не под чертой, как у меня, а отдельным разделом, четвёртым по счёту: «Потребное для устройства переправы, с расчётом на версту фронта».

И в этом разделе стояло всё то, что Ратманов снял с моего листа в июне: жерди, парки, рабочие, тёмные ночи, — только пересчитанное не на мои четыреста саженей, а на версту, и потому на четверть больше.

Внизу четвёртого раздела была сноска: «по расчёту, представленному отдельно, за подписью полковника Ратманова».

Он сдержал слово.

Я прочёл эти четыре листа от доски до доски, как читают чужое, и нашёл в них три вещи, которых у меня не было.

Первая — схемы. Мои описания переложены в чертежи, и чертежей девять, и они лучше слов: то, что я объяснял на полстраницы, там показано в один взгляд.