Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 54

Лет ему было около тридцати, роста небольшого, из фельдшерских детей; в пятнадцатом году он вышел из военного училища прапорщиком и после того ни разу не был в тылу дольше недели.

Он не спорил со мной ни разу и ни разу не согласился молча: на всякое моё распоряжение он говорил «понял» и повторял его своими словами, короче, и в этих его словах всегда оказывалось на одну подробность больше, чем в моих.

Пулемётов два, оба германские, снятые с их же гнёзд и переставленные нами в шесть вечера.

Лент к ним — одиннадцать.

Патронов у стрелков — по шестидесяти на человека; у тех, кто дрался за узел, меньше, у пришедших после — больше.

Гранат — двадцать девять.

Воды — три фляги на сто десять человек и река в сорока саженях, простреливаемая с двух сторон.

Тетради у меня не было.

Тетрадь была у Тарабрина, а Тарабрин остался на том берегу с шестой партией, оттого что счёт ведётся там, где сходятся все донесения, а не там, где стреляют.

Я это сам так поставил год назад и от своего не отступаюсь.

Поэтому в ту ночь я писал на германской бумаге, найденной в блиндаже, — на обороте их же ведомостей, — и писал огрызком чужого карандаша, потому что свой отдал днём и забыл взять обратно.

Германские ведомости, на обороте которых я писал, были расчётом суточного довольствия на двести восемнадцать человек.

Двести восемнадцать — это гарнизон узла до восемнадцатого августа.

Мы взяли узел, потеряв семерых; в узле было к тому часу семьдесят с небольшим, остальных он оттянул раньше.

Написал я тогда три страницы, и все три были про узел.

Обвод. Узел устроен германцем в расчёте на огонь с востока, то есть с нашей нынешней стороны; стало быть, к утру всё надо перевернуть.

Сектора. Два пулемёта на четыре подхода — значит, один сектор остаётся пустым всегда, и пустым надо делать тот, который простреливается с нашего берега.

Смена. Людей разделить на три очереди: две у бруствера, одна спит; менять через два часа. Тогда у каждого выходило по восемь часов сна в сутки, и это много, и я это отстоял, когда Векшин предложил держать у бруствера людей дольше.

Вода. Ходить по одному, ночью, по руслу старой канавы; котелки связать по два с каждой стороны, как я сам пронёс в первый раз.

К третьему часу всё это было расписано и роздано.

Потом я сидел до рассвета у амбразуры и слушал восток.

Восток молчал.

Там, в четырёх верстах, стоял наш рубеж, взятый за пять дней, и на него к утру шёл свежий полк, которого я насчитал накануне одиннадцать минут ходу.

О полке этом на рубеже не знали.

Я об этом думал всю ночь, и додумался ровно до того, до чего можно додуматься в таком положении: если они не узнают до утра, то узнают утром, а утром узнать — это то же самое, что узнать, только дороже.

Двадцать четвёртого германец пришёл в пять утра.

Пришёл не с той стороны, откуда я ждал.

Ждал я с запада, от дороги. Он пошёл с юга, вдоль реки, по низине.

Низину эту я видел с вечера и оставил её как раз тем сектором, который простреливается с нашего берега.

С нашего берега не выстрелили.

Не по нерадению: я после узнал, что в шестом часу у них там шло своё дело и было не до нас.

Так что низина была свободна, и он прошёл по ней сто саженей, не встретив ничего.

Спас нас Векшин.

Он не спал и услышал.

Услышал не людей — котелок. У кого-то из них стукнул котелок о винтовку.

Он поднял свою роту без крика, одним движением руки, и они успели лечь по брустверу за тридцать секунд до того, как первые показались из низины.

Дальше было восемь минут работы в упор.

Стреляли с бруствера, стоя на коленях, по головам, снизу вверх — низина под нами, они лезли по глине.

Первый ряд лёг в двадцати шагах.

Второй залёг и стал бросать гранаты снизу — а это самое скверное: снизу граната ложится за бруствер точно.

Пулемёт мы развернули на четвёртой минуте.

К половине шестого низина была пуста.

Мы потеряли девятерых, из них семерых убитыми.

Германец оставил перед бруствером двадцать два тела и ещё сколько-то унёс низиной.

После этого Векшин подошёл ко мне и сказал одну фразу, за которую я в тот день был ему благодарнее, чем за роту.

— Ваше высокоблагородие, я про пустой сектор понял. Больше пустых не будет: я одного человека посажу слушать, а не смотреть.

Он посадил.

И это, замечу, не из моих одиннадцати пунктов. Это он сам.

Воду носили в ту ночь семь раз.

Двое не вернулись: Кузьмичёв из моих и один из его.

Полторы фляги на человека в сутки — вот чем кончился этот счёт. По нашему расходу этого едва хватало до следующей темноты.

Двадцать пятое было днём, в который ничего не происходило, и оттого днём самым тяжёлым.

Германец не атаковал вовсе: он бил по нам с одиннадцати до часу из двух орудий, ровно, лениво, по три снаряда в четверть часа, — так бьют не затем, чтобы разрушить, а затем, чтобы люди не работали и не спали; и мы работали и не спали, ибо делать было нечего, кроме как копать.

За этот день мы отрыли два новых пулемётных гнезда, ход от бруствера к колодцу, которого не оказалось и который мы искали два часа по германской же схеме, найденной в блиндаже, и сорок саженей траншеи в обратную сторону, чтобы можно было отойти по земле, а не по верху; три снаряда в четверть часа всякий раз заставляли прекращать работу, и она растянулась до вечера, — но всё-таки шла, и это было важнее скорости.

Осколками за день ранило пятерых; все пятеро остались в узле.

К полудню двое сцепились из-за третьей фляги. Векшин разнял их, поставил флягу у пулемёта и отправил обоих углублять ход к обратному скату. Через четверть часа они уже спорили только о том, куда отбрасывать землю.

Всё это время с востока шёл звук.

Звук был непрерывный и неразличимый, и в этом непрерывном неразличимом звуке я за день не сумел разобрать ровно ничего, кроме одного: он не приближался и не удалялся.

К вечеру у меня лежало пятнадцать вариантов того, что делается в четырёх верстах восточнее. Ни один нельзя было проверить.

Вечером Векшин спросил меня, что там, по-моему, происходит.

Я ответил честно: не знаю.

Он спросил, а как бы я делал, если бы был там.

Я ответил и на это, и ответил подробно: говорить о деле — единственное, что помогает, когда дела нет. перестраивать взятое в обратную сторону, менять людей по часам, резать боковые ходы, ставить пулемёты не туда, где стояли германские, а на семнадцать шагов в сторону.

Векшин выслушал и заметил, что это он и так знает.

Я спросил, откуда.

— Из книжки, — отозвался он. — У нас в полку с июля книжка. Не ваша, переписанная. Там девять пунктов, а у нашего фельдфебеля одиннадцать, он у кого-то ещё списал.

Я не стал спрашивать, у кого.

Двадцать шестого он начал в четыре утра, и начал по-настоящему.

Артиллерия по узлу — сорок минут. Из шести орудий.

Такого по нам ещё не били.

Блиндаж выдержал. Восточный бруствер обвалился на восьми саженях.

В шесть пошли.

Двумя ротами. С двух сторон.

Не по низине — низину он уже знал.

По дороге и по гребню.

Первую волну положили в семидесяти шагах.

Положили её оба пулемёта разом. По сектору, по расчёту, накрест.

Расчёт этот я сделал в первую ночь и после не менял.

Первую волну он положил бы и без расчёта. Но не за четыре минуты.

Вторая дошла.

Дошла до бруствера в том месте, где он обвалился.

Дальше было то, о чём я писать не умею.

Пятнадцать минут в двух саженях.

Гранаты кончились на четвёртой.

Дальше — приклады, лопаты и то, что подвернётся.

В тех двух саженях лопата у нас вышла лучше штыка. Она короче и тяжелее.

Этому у меня в пунктах не написано.

Векшина убило на седьмой, у пулемёта, разрывом гранаты, брошенной сверху.