Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 52

К семи двадцати было двенадцать проходов, из них восемь шире восемнадцати шагов.

Тарабрин записал время, и это была последняя запись, сделанная в тишине.

В семь сорок пошли.

Не бегом. Шагом.

Проход мерят шагами, а не глазом.

Первая рота — в четыре прохода. Вторая — в четыре. Третья — в четыре.

Интервал три шага.

Германец открыл в семь сорок три.

Открыл по полю. По вехам.

Тридцать шесть вех, три нитки, триста двадцать саженей пустого поля.

Он положил туда шрапнель, потом фугасные, потом опять шрапнель.

Он бил по пустому месту одиннадцать минут.

Я это слушал из прохода номер семь.

Слушал и считал.

Одиннадцать минут — это у него восемь батарей.

Восемь батарей одиннадцать минут по траве.

Потом он понял.

В семь пятьдесят четыре перенёс на овраги.

Поздно. В оврагах уже никого не было.

Мы были в проволоке.

Первая линия — в восемь ноль две.

Взяли её на трёх участках сразу.

Туров вышел из левого оврага в семь восемнадцать. На две минуты раньше срока.

В окоп он вошёл первым и первым же крикнул счёт — не потому, что положено, а потому, что за ним шли двадцать человек из августовского пополнения, которые в окопе были в первый раз в жизни.

Из этих двадцати за первую линию не потеряли ни одного.

В чужом окопе всё решилось в три секунды: кто раньше увидел, тот и остался на ногах.

Скажу одно.

Из моих людей в окоп первыми входили те, кого учили входить.

Германец в первой линии был жидок: он держал вторую.

У третьего прохода я видел вещь, ради которой стоит писать пункты.

Молодой, из июньского пополнения, споткнулся на проволоке и упал в яму с водой, головой вниз, придавленный своим же мешком.

Его вытащил идущий следом. Не остановившись — на ходу, за ремень, одной рукой, и пошёл дальше.

Вытащивший не думал и не решал. Он это делал восемь дней на макете в роще, по счёту, и делал через силу и с руганью.

Пленных в первой взяли сорок один.

Своих потеряли в первой линии четверых.

Четверых. За первую линию.

В марте за такую же я платил тридцатью.

Пулемёт с фланга, тот самый, взяли в восемь ноль четыре.

Взяли гранатами, с двух сторон, третья партия.

Он успел дать по нам ещё две ленты.

Восемь ноль пять: партия Зотова входит на взятое.

Не подкрепление. Закрепление.

Они несут своё: лопаты, мешки, две кувалды.

Восемь ноль семь: бруствер начали перекидывать.

Раненых ещё не вынесли.

Восемь десять: первый пленный офицер.

Обер-лейтенант, лет двадцати пяти, в очках, с разбитым лицом.

Он спросил через Штальбаума одну вещь.

Он спросил, где мы шли.

Ему показали на овраг.

Он посмотрел и сказал, что оврага на их карте нет.

Овраг был на нашей. Я его промерял четвёртого августа сам.

Восемь двенадцать: Тарабрин доложил по проводу.

Провод держал. Обе нитки.

Вторая линия стоила нам всей первой половины дня.

Она была вырыта в полный профиль, с блиндажами под тройным накатом, с пулемётными гнёздами через каждые сорок саженей, и — что хуже прочего — с ходами сообщения, идущими не назад, а вбок, вдоль фронта, так что германец мог перебрасывать людей внутри позиции, не показываясь наверху.

Такую линию берут не порядком, а временем.

С восьми тридцати до девяти сорока мы прогрызали её по ходам, гранатами, по десять — двенадцать шагов за раз, и на этой работе я потерял двадцать человек, а германец — я считал по телам — не менее пятидесяти.

Работа эта — самая грязная из всех, какие я знаю, и о ней в наставлениях пишут в одну строку: «продвижение по ходам сообщения гранатами».

На деле она устроена так. Четверо идут по ходу: первый с гранатами, второй с винтовкой, третий с лопатой, четвёртый считает. Первый бросает за поворот, второй входит следом, третий тут же режет ход поперёк — чтобы отбитый кусок нельзя было отобрать обратно, — а четвёртый называет число шагов вслух, чтобы наверху знали, где мы.

Смена — через двенадцать минут. На первой паре я попробовал двадцать: к концу они дважды пропустили поворот и один раз столкнулись спинами. Следующей паре дал двенадцать.

За час десять мы прошли так триста саженей, сменившись шесть раз.

К девяти сорока вторая линия была наша на протяжении трёхсот саженей.

Узел взяли в десять ноль пять.

Узлом мы называли перекрёсток трёх ходов у самой дороги, обложенный мешками, с двумя пулемётами и с бетонным колпаком наблюдателя, — и это была лучшая вещь, какую я видел у германца за войну: колпак в полтора аршина толщиной, амбразура в ладонь, обзор на две версты.

Брали его две партии с двух сторон, и взяли за девятнадцать минут, потеряв семерых.

Колпак взяли последним и взяли не приступом, а сообразив.

Приступом его брать нельзя: амбразура в ладонь, стены в полтора аршина, вход изнутри позиции и прикрыт мешками.

Лыков подобрался сбоку, встал вплотную к стене — там мёртвое место, из амбразуры не видно, — и дождался, покуда наблюдатель откроет заслонку, чтобы менять сектор.

Потом он бросил в амбразуру гранату.

В колпаке было двое. Один из них жил ещё полчаса, и Штальбаум с ним говорил.

Он сказал, что видел с утра всё поле и все тридцать шесть наших вех и что доносил о них четыре раза.

Он не видел оврагов, потому что оврагов из амбразуры не видно: они идут ниже линии обзора, и обзор в две версты кончается там, где начинается земля под ногами.

Лучшая точка наблюдения на этом участке два года смотрела поверх того места, откуда к ней пришли.

А дальше пошло главное — то, зачем я два года пишу свои пункты.

Дальше пошла вторая половина.

В десять ноль восемь партия Зотова была уже внутри узла и начала перекидывать мешки в обратную сторону.

Через четыре минуты сняли оба германских пулемёта с их гнёзд и поставили заново: один — в семнадцати шагах правее, второй — на выходе из бокового хода, откуда простреливалась дорога.

Ещё через три перерезали два хода, идущих в германский тыл, и завалили их мешками с землёй, оставив под завалом проход в четверть аршина для наблюдения.

Счётчик с часами пришёл в десять восемнадцать и стал считать людей.

Ровно через двадцать минут после занятия я сменил тех, кто брал узел, на свежих из шестой партии — не потому, что они устали на вид, а потому, что в июне мы трижды проверили этот срок и всякий раз опоздали со сменой.

В десять тридцать я послал по проводу первое за день донесение не о том, что взято, а о том, что удержано; и это, если считать по-настоящему, и есть разница между этим днём и всеми прежними.

Германская контратака пришла в десять сорок.

Она пришла оттуда, откуда я её ждал, — из бокового хода, вдоль фронта, тем самым путём, каким они перебрасывали людей внутри позиции.

Их встретили два пулемёта, поставленные заново, и завал с четвертьаршинной щелью.

Контратака кончилась в десять пятьдесят две.

Мы потеряли в ней троих.

Через полтора часа пришла вторая, сильнее.

Эта шла двумя волнами, с миномётной подготовкой в шесть минут, и дошла до завала.

На завале дрались двадцать минут, и там я потерял Гурина и обоих сапёров, приданных партии Зотова.

Отбили и её, и отбили тем, чего у германца не было: сменой. К полудню в узле стояли уже третьи по счёту люди, а у него — те же, что шли с утра.

Я стоял в бетонном колпаке, смотрел в амбразуру шириною в ладонь и впервые за войну видел не то, что вижу обыкновенно.

Обыкновенно я вижу, как взятое отдают.

Тут отдавать было нечего: узел был перестроен раньше, чем противник успел собраться.

Пятницкий на левом фланге, в трёх верстах, взял свой участок в одиннадцать и к полудню доложил, что перестроил его весь.

Он это сделал сам, я в этом не участвовал, и оба его пункта — седьмой и восьмой — были исполнены полностью.