Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 32

Полковник записал все три. На третьем перестал писать.

— Это у вас откуда?

— С седьмого июня, господин полковник. Двадцать девять убитых.

Он записал и это — не число, а дату, — и я после часто думал, что из всего, сказанного мною в том штабе, до бумаги дошла, скорее всего, одна эта строка.

Гвардейских офицеров я в тот день видел троих, и с одним из них — поручиком Свешниковым — потом провёл больше времени, чем с остальными вместе.

Свешников принадлежал к породе молодых людей, каких в наших полках почти не встретишь: двадцати четырёх лет, три языка, университет за плечами, отец — сенатор, а на левой руке нет двух пальцев, потерянных под Ломжей в пятнадцатом.

Он подошёл ко мне после разговора и представился первым, чего мог и не делать.

— Вы тот подполковник, который считает шаги?

— Слухи здесь ходят быстро.

— Быстрее, чем поезда. — Он усмехнулся. — Скажите честно: вы правда мерите проходы ногами?

— Мерю. Точнее, мерит мой человек, а я проверяю.

— Зачем? У нас на это есть схема позиции от сменяемого корпуса.

Я спросил, когда её проверяли на земле.

Он сказал: в мае.

Я спросил, чем засыпало нижние ряды проволоки после июньских дождей.

Он не ответил и после этого перестал улыбаться и начал спрашивать всерьёз.

Свешников водил меня по батальону два часа и показывал не то, что показывают гостям, а то, что сам считал важным.

Он показал мне учебное поле — настоящее, с обозначенными германскими окопами, вырытыми по той штабной схеме, и по этому полю его люди ходили атакой шесть раз за неделю.

У нас такое поле случилось однажды — в апреле, на Юго-Западном, и мы тогда считали это редкой удачей.

Он показал мне ротную кухню, при которой имелся кипятильник, и склад, где обмундирование лежало на полках по размерам.

Он показал мне своих людей на занятиях с гранатами, и его люди бросали лучше моих — не дальше, а точнее, потому что бросали каждый день, а мои бросали, когда были гранаты.

И в конце он привёл меня к берегу.

Не к Стоходу — до Стохода было ещё вёрст двенадцать, — а к безымянной речке в этой самой полосе, шириной в сажень, с торфяными берегами.

— Вот, — сказал Свешников. — Здесь мы учимся переправляться.

По берегу лежали доски и связки хвороста, и двадцать человек под командой унтера таскали их в воду и обратно.

Я оглядел речку, её торфяные берега и то место, где ступивший с доски проваливался по колено.

— Поручик. А та река — такая же?

— Говорят, шире.

— Насколько?

Он замялся — впервые за весь день.

— Я её не видел, — сказал он. — Никто из нас её ещё не видел.

Мы проговорили с ним до вечера, и к вечеру я знал про гвардию то, чего не знал утром.

Они были обучены лучше моих. Это правда, и её нужно сказать прямо. Их люди стреляли лучше, ходили лучше, слушались быстрее и умели то, чему я своих не научил за полгода.

Их офицеры знали дело. Свешников за час нарисовал мне схему атаки волнами с промежутками, которую я собирал по кускам с марта.

У них было всё.

И всё это ничего не значило: им дали болото.

Про болото я в тот день ещё ничего не знал.

Я узнал о нём вечером, и узнал не от штаба, а от человека, который к штабу не имел никакого отношения.

Его звали Корнилий Петрович Астахов, он был военный корреспондент столичной газеты, и он подсел ко мне за ужином, представившись так, будто мы старые знакомые.

Ему было под пятьдесят. Он носил штатское пальто военного покроя, писал в блокнот, а когда блокнот кончался — в манжету, и это я увидел в первый же вечер.

— Северцев, — сказал он с удовольствием. — Тот самый, с Юго-Западного? Который держал позицию тремя ротами?

— Одной командой в сто одиннадцать человек.

— Ещё лучше! — обрадовался он совершенно искренне. — Сто одиннадцать против германской дивизии — это же прекрасно.

— Против тридцати человек при двух машинах.

Астахов посмотрел на меня с лёгким огорчением, как смотрят на человека, который портит хорошую историю из упрямства.

— Подполковник, я не пишу неправды, — сказал он. — Я пишу то, что было, только выбираю из этого главное. Читателю в Петрограде не нужен гарнизон из тридцати человек. Ему нужно знать, что русский офицер удержал взятое, когда все прочие отдали. Это ведь правда?

Это была правда.

Он был прав, и от этого мне сделалось не по себе, а разобрался я в этом чувстве только через месяц.

Про болото он сказал между прочим, доедая.

— А вы знаете, куда вас привезли?

— В район сосредоточения.

— Вас привезли на Стоход, — сказал Астахов. — Я был там третьего дня. Знаете, что такое Стоход? Это река, которая течёт не в одном русле, а в двадцати. Между руслами — торф, осока и вода. Ширина поймы местами полторы версты, и по ней нет ни одной дороги, кроме гатей, которые у германца пристреляны.

Он вытер губы и добавил то, ради чего, кажется, и подсел:

— И вот туда, подполковник, пойдёт вот эта самая гвардия, которую вы нынче видели на дороге. С подобранными по масти лошадьми.

Я не поверил ему.

Не поверил я по той же причине, по какой месяц назад не поверил Шадрину: мне это было неудобно.

Неудобно вот чем.

Я приехал сюда с готовой мыслью, и мысль эта грела меня всю дорогу: там, наверху, наконец собрали всё, чего у нас никогда не было, и собрали не зря; я привезу им тринадцать пунктов, они прибавят их к своему наставлению — и получится то, ради чего я полгода считал шаги.

Слова Астахова эту мысль отменяли целиком.

Если то, что он говорит, правда, — тогда всё виденное мною за сутки, вся эта собранная в одном месте сила, не дороже гати, простреленной с той стороны.

И никакие тринадцать пунктов, никакое наставление и никакая выучка тут ничего не переменят, потому что нельзя переменить то, что человек не идёт по воде.

Я сказал ему, что верю на слово, но хотел бы посмотреть сам.

Астахов обрадовался.

— Вот и я о том же! — сказал он. — Поедемте вместе, я вам покажу. У меня и пропуск есть, и знакомый в понтонном батальоне.

Я поблагодарил и отказался, оттого что ехать смотреть болото с корреспондентом — это одно, а ехать с приказанием — совсем другое, и после первого меня бы не пустили ко второму.

Тарабрин в тот вечер сидел в углу и слушал наш разговор, не вмешиваясь, а после, когда Астахов ушёл, спросил единственное:

— Ваше высокоблагородие. А он про болото откуда знает?

— Ездил и смотрел.

— Стало быть, он один тут и смотрел, — сказал Тарабрин. — Из всех, кого мы за два дня видали.

Он был неправ — смотрели, разумеется, и сапёры, и разведка, и, вероятно, десятки людей до нас.

Но в его словах была та неудобная правда, которая после подтвердилась полностью: из всех, с кем я говорил в те два дня, реку своими глазами видел один человек, и человек этот был штатский с блокнотом.

Он не обиделся ничуть. Он записал что-то в манжету, простился и на прощание сказал фразу, которую я тогда не понял.

— А вы, подполковник, приготовьтесь. Вас тут будут очень любить.

Карту мне показали шестого июля после полудня, и показал её тот же полковник Генерального штаба.

Он развернул её на столе и объяснил задачу в четыре минуты, ни разу не сбившись, — так объясняют то, что читали много раз.

Наступление на этом направлении назначено. Полоса — вот. Река — вот. Переправы — вот эти три.

Моё дело: осмотреть подступы на участке одного из корпусов, дать указания по подготовке атаки укреплённой полосы и представить свои соображения в письменном виде.

Срок — четыре дня.

Я смотрел на карту и молчал дольше, чем позволяет вежливость.

На карте пойма была обозначена условным знаком, который я знал с училища: горизонтальные штрихи, означающие болото.

Штрихи эти шли полосой шириной в палец.

В масштабе карты палец составлял версту с четвертью.