Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 27

Не по позиции.

Первые пять минут я не понимал, куда он бьёт.

Потом понял.

Воронка у второго поворота. Там место сбора.

Вход в первый ход. Там цепь подноски.

Площадка левой машины — той, которую Зотов ночью снял.

Кустарник у выхода из лощины, где сходятся обе тропы.

Ни одного снаряда по брустверу.

Ни одного по блиндажам.

Он бил не по окопу. Он бил по нашему порядку.

Двадцать минут.

Из этих двадцати минут первые семь мы потеряли больше людей, чем за всю ночь четвёртого.

Первый снаряд лёг у воронки второго поворота. После третьего туда прибежали шестеро из левой смены: пригнувшись, с лопатами, точно на вечернюю проверку. За ними ещё трое.

Четыре месяца при обстреле они собирались здесь.

Новых мест сбора, назначенных Туровым ночью, держались двадцать человек из ста восьмидесяти четырёх — те, кому он объяснил лично и кто успел проговорить это вслух.

Остальные побежали, куда учены.

К десятой минуте Ковтун начал разгонять людей с воронки руками — не командой, а физически, беря за плечо и толкая в стенку хода.

Первого он вытолкнул в боковую нишу. Второй вырвался и полез обратно: у воронки оставалась его связка, и человек под огнём сперва держится за своих, а уже после за приказ. Ковтун догнал его, сорвал сумку с плеча и швырнул в нишу; человек полез за сумкой.

Третьему Ковтун ничего не объяснял. Прижал к стенке, дождался разрыва, провёл до нового места и там сунул в руки чужую лопату. Тот начал расширять откос. Через минуту рядом копали ещё двое.

Так новое место сбора наконец стало местом: не от ночного приказа, а оттого, что там появилась работа.

Я лежал в перегородке у поворота и считал разрывы по местам, а не по времени. После воронки германец перенёс на вход первого хода; после входа — на кустарник, где сходились тропы. Очерёдность совпадала с очерёдностью в моей книжке.

В шесть ноль пять огонь ушёл в глубину.

И тогда пошли.

Обе гренадерские партии — по обоим ходам сразу.

Не по верху. Ходами.

Тем самым, по которым мы носим гранаты.

Первая партия дошла до второй перегородки за минуту.

Вторая — до первой.

Дальше — то, чего у нас не было ни двадцать пятого, ни четвёртого.

Они шли не толпой и не гуськом. Они шли двойками: первый с гранатой, второй с мешком.

Мешок — чтобы забить перегородку. Граната — чтобы за неё бросить.

Так делаем мы.

Так теперь делали они.

Перелом пришёл на восьмой минуте.

Не оттого, что мы храбрее.

Оттого, что Туров бросил книжку.

Буквально. Он вылез наверх.

Туда, где по нашим же правилам вылезать нельзя. Верх голый.

За ним пошли одиннадцать.

Двадцать шагов по верху. Никто не упал: германец в эту минуту смотрел вниз, в ход.

Свалились позади их партии.

Там, где по нашему порядку должна стоять третья перегородка. Её не было.

Они не ждали. Не ждали именно потому, что читали двенадцать пунктов.

А в двенадцати пунктах сказано: по верху не ходить.

Полторы минуты они соображали.

Полутора минут хватило.

В первом ходу их взяли в два огня.

Во втором Ковтун сделал иначе.

Он не полез наверх. Он разобрал СВОЮ перегородку.

Пропустил их на четыре шага.

И завалил ход у них за спиной. Их же мешками.

Восемь человек в мешке между двумя завалами. Шестеро сдались.

К семи обе партии перестали существовать.

К половине восьмого германцы отошли.

Узел мы удержали второй раз.

Раненых носили до полудня.

Носили не по цепям подноски — по ним нельзя было пройти, там лежали свои, — а поверху, короткими перебежками, парами, и на этом потеряли ещё двоих носильщиков.

К полудню на узле стало тихо, и в этой тишине люди сидели на дне окопа и не разговаривали.

После боя никто не спорил даже из-за воды.

Я прошёл по всей позиции и заставил себя сделать то, чего делать не хотелось: посмотреть на каждое место, куда он положил снаряды.

У воронки второго поворота — восемь человек.

У входа в первый ход — шесть, и все шестеро из цепи подноски, то есть с грузом на спине.

В кустарнике, где сходились обе тропы, — четверо.

А на площадке старой левой машины, снятой ночью, не погиб никто, потому что там уже никого не было.

На площадке старой левой машины лежали только две пустые ленты и колышек, которым Зотов ночью отметил прежнюю ось огня.

Счёт мне принесли в девятом часу.

Убито двадцать девять. Ранено сорок четыре, из них семнадцать тяжело.

Из ста восьмидесяти четырёх в строю осталось сто одиннадцать.

Артемьев, тот, что бегал три версты за двадцать шесть минут, убит в цепи подноски первым же разрывом.

Он шёл с ящиком гранат и был вторым в паре. Первый уцелел.

Про Артемьева стоит сказать ещё одно, потому что больше сказать будет негде.

После первого числа, когда мы завели эстафету, он ходил старшим над тремя бегунами и за шесть дней ни разу не опоздал. Он выучил свою версту так, что бегал её в темноте без фонаря, и однажды доказал мне, что по его версте можно пройти с закрытыми глазами, — и прошёл, а я шёл сзади и держал руку у него за плечом, чтобы поймать, если оступится.

Он не оступился.

Ерохин, тот, что первым прыгнул в узел четвёртого, убит у второй перегородки.

Сысоев ранен в кисть — кузнец с перебитой кистью.

Пленных мы взяли одиннадцать, и один из них — фельдфебель — на допросе сказал то, ради чего стоило его кормить.

Он сказал, что их батальон получил на прошлой неделе бумагу.

Бумагу с описанием русского порядка на этом участке: сколько человек в партии, как ходит подноска, где собираются при потере хода, через сколько минут после переноса огня идёт вторая волна.

Восемь страниц, отпечатанных на машинке.

Один экземпляр нашли у него в сумке, в клеёнчатом пакете. Бумага была тонкая, сероватая, краска местами проступила на оборот. На полях стояли отметки синим карандашом.

Против места сбора — кружок и время: «5.40».

Против цепи подноски — два кружка.

Против машин — вопросительный знак. Ниже чужая рука вписала два номера, старые площадки Зотова. Эти номера утром обстреляли оба; один оказался пуст.

На последнем листе была схема узла от руки. Наши два хода сходились на ней в одной точке, а над точкой стояла короткая немецкая помета. Переводчик прочёл: «здесь будут искать приказ».

Пленного фельдфебеля спросили, готовились ли они по этим листам. Он показал на ход, где лежали мешки его партии, потом на верх узла, которым обошёл Туров, и развёл руками. Про ход они знали. Про верх — нет.

Отчего бумага оказалась у фельдфебеля, он не знал, и это было похоже на правду: человеку в батальоне незачем знать, где штаб добывает бумаги.

Зато я знал.

Семнадцать страниц клеёнчатой книжки, снятой с убитого русского подпоручика двадцать четвёртого мая. Прочитано, помечено, отправлено выше.

Между «отправлено выше» и «получено в батальоне» прошло, по всему счёту, дней десять.

Десять дней — это очень быстро. Наши четырнадцать наградных за то же время ещё не успели дойти до корпуса.

Михеев подал мне книжку раскрытой и промолчал.

Левый столбец у него разлинован на всю страницу, и в него помещается сорок фамилий.

В тот день их было двадцать девять убитыми и сорок четыре ранеными, и он написал первых на одной странице, а вторых пришлось начинать на следующей, и обе страницы он вёл параллельно, потому что иначе счёт не сходился.

— Не помещается, — сказал он.

Это была вся его речь за тот вечер.

Я сидел с книжкой Михеева до темноты, потом отложил её и перечитал свои двадцать листов подряд.

На каждой странице было написано, что делаем мы: ходим, носим, собираемся, принимаем команду. Я обвёл эти глаголы карандашом. К утру по полям тянулась одна серая цепочка.

Про того, кто сидит напротив, на полях не появилось ни одного кружка.