Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 25

Помню: машина в углу успела дать одну очередь вверх и замолчала — Туров зашёл на неё с тыла ходом, как и было расписано.

Помню: вторая машина, та, что в яме, не выстрелила вовсе. Возле неё нашли троих спящих.

Помню германца, который вышел из блиндажа в одном белье и с сапогами в руках и стоял, покуда его не толкнули на дно.

В час восемь минут узел был наш.

Наши потери за эти восемь минут: двое убитых, семеро раненых.

Германских: одиннадцать убитых, девятнадцать пленных, четверо ушли ходом в тыл.

И вот тут началось настоящее.

По двадцать четвёртому мая и по тридцать первому я знал: узел берут за минуты, а отдают через часы. Всё, что решается, решается между взятием и рассветом.

Ковтун со своими тридцатью вошёл в узел на девятой минуте, когда ещё стреляли.

Они не стреляли ни разу.

Они делали то, что написано на дощечке: клали мешки, ставили перегородки, разворачивали бруствер, растаскивали завалы в ходах.

К двум часам ночи в узле стояли две перегородки и один разворот бруствера на тридцать шагов.

К трём — четыре перегородки, два разворота и обе трофейные машины, поставленные Зотовым не туда, куда они смотрели, а туда, откуда придут.

К четырём Ковтун доложил, что ход в тыл забит на двенадцать шагов и завален так, что разбирать его придётся сутки.

Германцы пошли в пять пятнадцать, в предрассветной серости, из лощины, двумя партиями.

Всё, что было дальше, заняло сорок минут и стоило нам шестерых.

Свиридов положил заградительный по лощине через две минуты после того, как наблюдатель увидел движение. Без запроса. Как записано первой задачей.

Между «увидел» и «легло» прошло две минуты вместо двадцати шести.

Первую партию заградительный разрезал надвое. Дошедшие уткнулись в перегородки и в машины, стоявшие правильно.

Вторая партия до нас не дошла: её накрыло в лощине.

Но отсечённые от первой не легли, как я рассчитывал. Они нашли водосборную канаву, которой не было ни на нашей схеме, ни на германской книжке, и по ней восемнадцать человек вышли к правому углу. Там у Зотова на второй ленте перекосило патрон. Пока он выдирал его ножом, они успели добежать до мешков.

Четверых сняли у самой перегородки. Пятый свалился внутрь, и Ковтун убил его киркой, потому что винтовка лежала в стороне и была ему не нужна для работы. Шестой наш убитый за утро был из людей Ковтуна: он нёс мешок к пролому и не бросил его, когда остальные легли.

В шесть часов германцы отошли, унося раненых.

К семи стало ясно, что узел за нами.

Наши потери за сорок минут обороны: шестеро убитых и одиннадцать раненых.

За всю ночь и утро — восемь убитых, восемнадцать раненых из ста двенадцати вышедших.

Двадцать четвёртого мая за такой же по величине кусок германской позиции мы заплатили тридцатью тремя. Тогда старый секрет сидел на месте, обе машины успели открыть огонь, а водосборной канавы для германской контратаки не нашлось. Нынче часть случая пришлась в нашу пользу.

Я прошёл узел от левого угла до забитого хода. На четырёх перегородках белели свежие щепы от пуль. У второй машины Зотов стоял на коленях и выковыривал из приёмника смятый патрон. Ковтун оттирал кирку горстью земли; рядом двое его людей дошивали мешок суровой ниткой, хотя мешков оставалось ещё сорок целых.

Из тридцати человек Ковтуна не выстрелил никто. Один лежал под шинелью у пролома, пятеро сидели у перевязочного места. Остальные продолжали разворачивать бруствер туда, откуда уже отошёл германец.

Свиридов пришёл в восьмом часу с наблюдательного пункта, пешком. На узел он даже не поглядел.

— Провод цел?

— Оба.

— Второй пригодился?

— Первый перебило в четверть шестого. Осколком, у поворота. Мы это заметили только когда стали проверять после.

Он сел на бруствер и минуту молчал.

— Стало быть, вся стрельба шла по второму, — сказал он. — По тому, за который вас Михеев бранил.

— Не вся. В половине шестого он тоже замолчал.

У края оврага второй провод посекло мелким осколком, не перебив медь. Связь пропадала, когда провод шевелился от ветра. Телефонист нашёл место на ощупь и одиннадцать минут держал повреждённый кусок между большим и указательным пальцами, покуда другой счищал изоляцию и вязал сросток. На обоих пальцах у него остались чёрные поперечные полосы.

Свиридов осмотрел пальцы, потом провод.

— Тогда, ваше высокоблагородие, я вам вот что скажу. Я с начала этой войны второй раз вижу, чтоб пехотный начальник клал мне запасную линию сам, без просьбы. Первый раз был под Перемышлем, и того начальника убили.

Он произнёс фамилию того начальника, проверил, застёгнута ли у телефониста гимнастёрка, и пошёл смотреть трофейные машины.

Книжку нашли в восьмом часу, в блиндаже левого угла.

Её принёс Тарабрин, и по его лицу я понял, что дело плохо, ещё до того, как он раскрыл рот.

Это была наша книжка. Клеёнчатая, русская, размокшая по краю, с оторванным углом обложки.

Внутри — семнадцать страниц, исписанных химическим карандашом, крупным писарским почерком.

Выписки из двадцати листов.

Не все: первые двенадцать пунктов, слово в слово, с моими же примерами и с моими же числами.

На первой странице стояла фамилия — не моя.

На последней странице, поперёк, чужой рукой и чужими буквами было написано четыре слова.

Тарабрин держал книжку так, как держат мокрое.

— Ваше высокоблагородие. Это чьё?

— Это наше.

— А почему у них?

Я взял книжку и посмотрел на последнюю страницу.

Четырёх слов я не понимал. Но понимать их было и не нужно: такую пометку штабной писарь ставит перед тем, как отправить бумагу выше, и выглядит она одинаково во всякой армии.

Её сняли с убитого. Прочли. И отправили дальше.

Потом вернули обратно — сюда, в передовой узел, тому, кому это надо было знать в первую очередь.

Я перелистал семнадцать страниц ещё раз, медленно.

Первые двенадцать пунктов. Всё про вход. Волны, промежутки, перекат, гранаты, закрепление первой линии.

Тринадцатого пункта в книжке не было. И четырнадцатого. И до конца.

Тот подпоручик, чью фамилию я прочёл на первой странице и о котором не знал ничего, кроме того, что он убит, выписал ровно ту же половину, что и Пятницкий.

А германцы прочли и эту половину — и теперь знали про нас то, что мы сами про себя знаем: как мы входим.

Тарабрин стоял и ждал.

— Ваше высокоблагородие. В книжку записывать?

— Записывай, — сказал я. — Пиши так: у противника имеются наши выписки, первые двенадцать пунктов, взяты с убитого, читаны и отправлены выше. Число, час, место. И моя фамилия под этим.

Он записал.

— А вторые восемь? — спросил он, дописав. — Их-то у них нет.

— Покуда нет.

Книжку я в тот же день отправил в корпус с донесением, приложив к ней всё, что мы знали: где взята, с кого, что в ней есть и чего в ней нет.

В донесении я написал одну просьбу — первую просьбу за месяц, потому что счётом тут было не обойтись.

Я просил впредь запретить вынос в передовую линию всяких выписок из разбора и всяких списков порядка на бумаге, а вместо того обучать людей на месте, изустно и повторением, покуда не будут отвечать без запинки.

Ответа я не получил и на этот раз. Но через две недели, уже на другом направлении, мне попался на глаза приказ по чужой армии, где такой запрет стоял третьим пунктом, и я так и не знаю, было ли это следствием моей бумаги или просто до того же самого дошли одновременно четверо.

Глава 11

Почерк

Первые двое суток после взятия узла германец вёл себя тихо, и эта тишина мне не понравилась сразу.

Не потому, что я умный: двадцать пятого мая такая же тишина кончилась огнём по своей бывшей позиции.

Поэтому пятого числа мы работали так, как работают перед бомбардировкой: углубляли, крыли, ставили перегородки и рыли под блиндажи.