Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 21

Команда Пятницкого не рассыпалась: три её куска держались вокруг тех, кто оказался ближе и громче. Но держались в разное время и отошли в разное время. Девятнадцать человек легли у одного входа — больше, чем при взятии и за всю оборону вместе.

Тарабрин дочитал счёт уже в овраге: четверо при взятии, одиннадцать при обороне, девятнадцать на отходе.

Тридцать четыре человека из шестидесяти одного.

Рядом старший унтер опять потерял сознание. Страница осталась у него в руке.

Глава 9

Батарея отстала

Первого июня нам дали задачу, которая на бумаге выглядела скромнее всех предыдущих и обошлась дороже любой из них.

Взять передовую линию германцев на гряде — не всю вторую полосу, а её выдвинутый вперёд отрезок в тысячу шагов, за которым лежала лощина, а за лощиной уже настоящая позиция.

Смысл был простой и правильный: покуда германец сидит на этом отрезке, он видит сверху все наши плацдармы и работает по ним, когда захочет. Убрать его оттуда — значит получить месяц спокойной земляной работы.

Дали на это сутки подготовки.

Северцевская арифметика в то утро выглядела так.

Двенадцать сотен шагов фронта. Два ряда проволоки, местами три. Гарнизон — по наблюдению, рота с двумя машинами, вероятно, с тремя.

У меня — сто девяносто человек, из которых шестьдесят не нюхали дела вовсе; две пулемётные машины; сапёров нет; кузница есть.

И батарея Свиридова: восемь орудий, из которых в тот день исправны были шесть.

Всё это, сложенное честно, давало не победу, а возможность взять, если огонь ляжет туда и тогда, куда и когда назначено.

Сутки подготовки мы использовали до последнего часа.

Днём тридцать первого Шадрин с двумя охотниками пролежал шесть часов в кустарнике над лощиной и вернулся с тем, что у германца на этом отрезке два ряда проволоки, а в середине, где ложбинка, третий, поставленный недавно; что ходов в тыл два, оба крытые; и что смена у них приходит в четыре утра, потому что в четыре по всей линии слышно движение.

Смена в четыре утра — это подарок, и я его взял: атаку назначили на семь, когда сменившиеся уже спят, а сменившие уже устали стоять.

Ночью тридцать первого мы вынесли на плацдармы всё, что понадобится утром: гранаты по двенадцать на человека, четыре ящика сверх того на каждую партию, воду, перевязочное, четыре кованых крюка — те, что Сысоев сделал взамен отданных Пятницкому.

Дощечек к тому времени было готово девятнадцать.

Развесили их тою же ночью, и это оказалось лучшее, что мы сделали за сутки: у входа на каждый плацдарм, у горловины, у обоих мест сбора и у поворота, где ход простреливается.

«Отсюда бегом. Двадцать шагов».

«Гранаты сюда. Четыре ящика. Не разбирать».

«Второй сбор — у сломанной жерди».

Тарабрин ходил с фонарём и проверял, читаются ли они в темноте на ощупь: три строки крупно, верхняя строка глубже прорезана ножом, чтобы палец находил её сам.

Люди над этим сперва посмеивались.

К утру перестали.

Расписание мы составили накануне вечером вдвоём со Свиридовым, и составили его тем самым способом, за который я год воевал: не по стволам, а по задачам.

Задача первая — проволока, левый край, с шести до половины седьмого.

Задача вторая — две пулемётные точки на изгибе, по наблюдению, с половины седьмого до семи.

Задача третья — заградительный по лощине с началом атаки, чтобы к германцу не подошло из глубины.

Четвёртой задачи не было, и вот в этом-то месте я и ошибся.

Четвёртая задача должна была называться так: перенос огня в глубину после взятия первой линии, с новой позиции, куда батарея перейдёт следом за пехотой.

Я её не записал не потому, что забыл. Я её не записал потому, что был уверен: батарея перейдёт за два часа.

Свиридов при мне промерил дорогу по карте — три с половиной версты, из них две по накатанному, — и сказал, что при своих лошадях перейдёт за два с половиной.

Я поправил его до двух и записал: «перенос — по готовности батареи на новой позиции, ориентировочно к десяти часам».

Слово «ориентировочно» я написал своей рукой. Оно потом стоило одиннадцати человек.

Атаку начали в семь.

В шесть по проволоке взялась батарея. Сорок минут по одной задаче.

Мы лежали на плацдармах и смотрели, как она работает.

Это не то же, что двадцать второго мая. Тогда били двое суток по площади. Теперь — сорок минут по сорока саженям.

В половине седьмого стало видно проход.

Настоящий. Колья вывернуты. Концы светлые.

Двадцать два шага. Шире, чем нужно.

Гнёзда на изгибе Свиридов накрыл со второй серии: наблюдатель сидел на нашей стороне и видел их прямо, без посредников.

В семь ноль-ноль огонь ушёл дальше.

Тарабрин встал первым. За ним первая партия.

Прошли открытое в двести шагов за две минуты. Никто не лёг.

Горловина в двадцать два шага пропускает отделение зараз без задержки. Это и есть разница между восемью шагами и двадцатью двумя.

Счётчик у горловины крикнул «двадцать» на второй минуте. Второе отделение пошло.

В первой линии дрались семь минут.

Германцев там оказалось меньше, чем считали: полурота, а не рота. Смена в четыре утра, как и говорил Шадрин, и половина ушла отдыхать в глубину.

Двоих взяли живыми в блиндаже. Один из них не проснулся до конца.

Вторая партия обошла изгиб и вышла на левый край.

К половине восьмого линия была наша на всю тысячу шагов.

Потери к этому часу: трое убитых, шестеро раненых.

Три и шесть на тысячу шагов германской линии — это лучший счёт, какой у меня был за войну.

Я успел это подумать. Слово в слово, теми же словами.

Дальше начиналась лощина.

За лощиной, на обратном скате, стояли их вторые окопы, и оттуда, как только мы взяли первую линию, пошло то, что и должно было пойти: сперва редкий огонь, потом машина слева, потом ещё две.

Заградительный по лощине Свиридов положил вовремя и держал двадцать минут, покуда ему хватало снарядов на эту задачу.

Потом задача кончилась. По расписанию.

И тут должна была начаться четвёртая, которой не было.

Наблюдатель мой к тому времени перешёл вперёд, на взятую линию, и оттуда видел германскую вторую позицию как на ладони: три машины, две работающие точки, подходящие ходом резервы.

Он видел всё.

Он не мог ничего передать.

Провода не хватило.

Катушка была одна, и её размотали от батареи до старого наблюдательного пункта — три версты. От старого пункта до взятой линии оставалось ещё шестьсот шагов, и на эти шестьсот шагов провода не было.

Мы попробовали ракетами. Ракеты в дыму видны плохо, а условных знаков у нас было три: «перенести дальше», «перенести ближе», «прекратить».

Ни один из них не означал: «три машины на обратном скате, левее сто, дистанция шестьсот».

Тогда пошли ногами.

Посыльный вышел в двадцать минут девятого.

Звали его Артемьев, он был из выздоравливающих, до ранения служил в самокатной команде и потому бегал лучше всех.

Он бежал три версты по перепаханному, из них последнюю по открытому, и добежал за двадцать шесть минут.

Пока он бежал, на взятой линии шло вот что.

Германец разобрался в обстановке к без четверти девять. К этому времени он подтянул из глубины две машины и поставил их на обратном скате так, что достать их можно было только гаубицей или сверху.

Гаубиц у нас не было. Сверху не было ничего.

Он начал работать по нашей линии продольно, с двух сторон, и мы легли.

Лежать в чужом окопе под продольным огнём — это то, чему нельзя научить и что не лечится никаким порядком: окоп вырыт под их сторону, наши бойницы смотрят не туда, а перекладывать бруствер под огнём нельзя.

Ковтун начал перекладывать.

Он делал это в четырёх местах разом, ставя людей парами: один держит мешок, второй кидает землю, оба на коленях, головы ниже среза.