Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 54

И в первый раз Долгоруков ответил не сразу. Стая за его спиной притихла, но я видел взгляды. И теперь они были устремлены не на князя, а на Виктора. Наследника, ради которого они нарушили все мыслимые правила, бежали через полгорода в зверином облике, лезли под пули.

И этот наследник только что встал рядом с чужим сыскарем.

— Что ж… как пожелаете, судари, — медленно проговорил Долгоруков. И уже во весь голос рявкнул, повторяя: — Как пожелаете!

Весь господский лоск слетел с него в одно мгновение. Глаза вспыхнули желтым, пальто затрещало по швам — зверь рвался наружу, и на этот раз никто его уже не держал. За спиной князя несколько волколаков тоже подался вперед — но те, что стояли на улице, остались стоять.

— Я заберу мальчишку. А вас никто не найдет! — Голос был не человеческий — глотка уже менялась, превращаясь в пасть. — Даже костей не останется. И никто не узнает.

— Ошибаетесь, ваше сиятельство.

Не знаю как меня вообще услышали сквозь рычание стаи — говорил я не так уж громко. Но, видимо, убедительно. Долгоруков замер. Волколаки, уже готовые отрастить зубы с когтями, застыли сгорбленными фигурами. Даже Полоцкий, кажется, удивился — хотя до этого на его лице читалось разве что желание оторвать кому-нибудь хвост.

— Может, вам и хватит сил нас убить — это не так уж сложно. — Я опустил «кольт». Медленно, чтобы каждый в стае успел увидеть. И поверил, что силой здесь ничего не решишь. — Но уже вечером об этом станет известно всему городу. Конторе, двум другим волчьим родам, чертям на Апрашке, домовым — всем. И вампирам. Им, разумеется, в первую очередь.

Похоже, сработало. Так что оставалось только играть свою роль до конца.

Я усмехнулся, разворачиваясь к самому дальнему углу склада. Туда, где не доставал свет из окон, пыль висела неподвижно, и даже солнце, бившее в грязные стекла, отступало, будто не решаясь коснуться темноты.

— Ведь так, Александр Людвигович?

Вокруг стало так тихо, что я услышал, как в огромной груди Тойво бьется сердце — тяжело, гулко, на весь склад, все быстрее и быстрее с каждым мгновением.

А потом в темноте что-то шевельнулось. Воздух сгустился, как летом в жару, и в нем проступили едва заметные очертания. Не старика в пальто, не человека вообще — чего-то огромного и древнего, занявшего весь угол целиком, от пола до стропил.

Лишь на мгновение. Но этого мгновения хватило.

Желтые глаза Долгорукова потухли. Пальто перестало трещать, лапы, уже готовые выпустить когти из пальцев, снова стали руками. И я почти услышал, как в голове князя жужжат крохотные шестеренки.

Он считал. Лихорадочно, как игрок, который только что увидел на столе карту, которой там быть не могло. Прикидывал цену, и по всему явно выходило, что с таким раскладом она оказывалась уже не просто дорогой, а вовсе невозможной.

Остальные волколаки не утруждали себя подобной работой. Они наверняка все поняли еще раньше — когда Виктор подошел и встал между мной и Полоцким, плечом к плечу.

И Долгорукову осталось только принять исход — потому как изменить он ничего уж не мог.

По нашу душу пришел вожак стаи. Статный господин при власти, полковник гвардии, могучий хищник — а покидал склад побитый пес. Уходил сгорбившись, будто разом прибавив двадцать лет и шаркая ногами так, что пыль поднималась. Его зубастая гвардия потянулась следом, но на расстоянии.

А те кто ждал снаружи, расступались от князя, будто от прокаженного.

— Сергей Иванович, — Я развернулся к Полоцкому — осторожно, чтобы не терять из виду волколаков, — не следует ли нам?..

— Нет, — усмехнулся тот. — Теперь спешить уже некуда.

Ворота остались распахнутыми, и солнце так и светило через проем. Ярко, во всю мощь — и прямо по глазам.

Голованова снова обняла Виктора. Тот осторожно опустил ладони ей на плечи, и они замерли, будто ничего на свете их больше не волновало. Тойво тихо шмыгнул носом, потом посмотрел на меня, на Полоцкого, улыбнулся… И так и остался стоять, комкая картуз в огромных пальцах.

Полоцкий похлопал себя по груди, по бокам — и только потом, видимо, сообразил, что искать папиросы на голом теле затея безнадежная.

— Круто вышло, Петр Алексеевич, — сказал он едва слышно. — Круто, ничего не скажешь.

Где-то за Обводным протяжно пел колокол — звонили к обедне.

— Я только вот чего не пойму, — Полоцкий поправил краденую простыню на поясе. — Откуда ты знал, что барон уже здесь? Я его и то не почуял.

Вот тут-то я и не выдержал. И расхохотался — по-настоящему, в голос. Так громко, что по складу пошло эхо, а Тойво принялся озираться, забеспокоившись. Полоцкий уставился на меня, как на сумасшедшего. А я стоял и смеялся, потому что больше ничего не оставалось. Что угодно, только не думать, что случилось бы, не окажись померший почти десять лет назад барон на самом деле там, где он никак не мог оказаться.

— В том-то все и дело, Сергей Иванович. — Я вытер рукавом выступившие слезы. — Я не знал.

Эпилог

Лепешка была горячая. Такая, что пальцы обжигало через промасленную бумагу. И неожиданно увесистая — татарин на углу Пантелеймоновской не пожалел ни баранины, ни лука, ни… ну, чего туда обычно еще кладут?..

Тойво расстелил на граните вчерашние «Ведомости» и принялся дальше доставать снедь из сумки. Сало, огурцы, здоровенную бутылку — видимо, с квасом. Все это он раскладывал на газете с такой обстоятельностью, будто накрывал к обеду в господском доме, а не устраивался на каменных ступенях у воды.

Ступени нагрелись за день — майское солнце висело еще высоко, хоть и клонилось к крышам, и от камня шло ровное, ленивое тепло, от которого хотелось сидеть так хоть до ночи и ничего больше не делать. Днем тут не устроишся — то водовозы с бочками, то прачки, то лодки швартуются, но вечеру всякая работа закончилась, и парапет остался нам с Тойво.

Вдалеке кто-то смеялся. Стучали колеса по булыжнику — звук приходил сверху, с набережной. А внизу, почти прямо у моих ног блестела Фонтанка. Вода текла, рябила и неторопливо несла щепки с перьями и размокшие листья. Лодка с какими-то ящиками прошла мимо, и мужик даже не покосился — мало ли кому и где вздумалось отужинать.

Самый обычный вечер. Самые обычные люди… ну, и нелюди тоже. Самый обычный город.

Мой Петербург, который ел, гулял, смеялся и вовсе не знал, что с ним едва не случилась дрянь, которая потом наверняка бы попала бы не только в газеты, а еще и в учебники по истории.

Но не случилась.

Тойво выдернул пробку зубами, отхлебнул кваса. Передал мне бутылку — и зажмурился, подставляя лицо солнцу.

— Хороший, — сказал он.

Непонятно, про квас или про вечер. Может, про все сразу — я не стал уточнять. Вытянул ноги к воде, откусил лепешку, не дожидаясь, пока остынет, и просто жевал, не думая вообще ни о чем. Впервые за две недели.

Ладно, на самом деле — чуть меньше. Всего двенадцать с половиной дней рапортов, объяснений и хождений по кабинетам, которые лично для меня, пожалуй, были пострашнее Долгорукова с его волчьей стаей. Бумаги, протоколы, показания, снова бумаги. Всякий раз казалось, что вот, оформил последнюю, а назавтра все начиналось заново. Все как на Гороховой после окончания громкого дела.

Хотя нет — на Гороховой было попроще.

Но сегодня, кажется, все и правда закончилось. Полоцкий остался в замке дописывать рапорт, а нас с Тойво отпустил — и впервые без «будь наготове» и «далеко не уходи». Просто отпустил. И вот я сидел на теплом граните, ел лепешку с бараниной, и единственное, что меня сейчас занимало — это утка с выводком, которая деловито выплыла из-под спуска и потянула куда-то вдоль набережной.

Шесть утят. Нет, семь — еще один отставал, но догнал.

А завтра наступит завтра. И я, может, вернусь обратно на Гороховую. К привычной сыскной службе, к шулерам и карманникам. А может… впрочем, сейчас-то какая разница? Этот вечер мы заслужили, и тратить его на раздумья я не собирался.