Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 52

Старая немецкая книжка не соврала — солнце ночным созданиям было не по нраву.

Но даже мелькнувшего у ограды темного силуэта оказалось достаточно, чтобы остановить стаю, уже готовую кинуться и разорвать нас на части. Волки развернулись назад, к Разъезжей, и через несколько мгновений туман на том берегу поглотил их без следа.

Тойво натянул вожжи, и каурая перешла на шаг.

А Голованова все так же сидела внизу между сиденьями и, кажется, даже не дышала. Белая, как мел, с мокрыми щеками — но уже не от слез, а от тумана, сквозь который мы удирали от стаи волколаков.

Где-то далеко ударил колокол. Суббота, утро — город, который только что казался декорацией к жутковатому святочному представлению, возвращался к нормальному виду, и по набережной уже шагали невыспавшиеся прохожие, которым не было никакого дела до коляски с взмыленной лошадью.

— Господи, спаси и сохрани… — Голованова перекрестилась и поднесла пальцы к губам. — Кто это такие, ваше благородие? Кто это был?

— К чему этот вопрос, Марья Васильевна? — Я устало опустился на сиденье — сил уже не было даже на то, чтобы помочь ей сесть как следует. — Вы и так знаете.

— Они… Эти чудовища хотят забрать Виктора?

Кажется, она наконец поняла, что означает слово, которое чуть ли не полгода старательно пряталось за «болезнью». В конце концов, одно дело найти человека, пусть даже собственного сына, в грязных лохмотьях, перепачканных чужой кровью, и совсем другое — своими глазами видеть, как человек опускается на четвереньки и отращивает огромную зубастую морду.

— Да. И заберут, если мы им не помешаем. Я должен добраться до него первым.

— Но если так… Мой сын… — Голованова подняла на меня глаза, и во взгляде ее не было уже ни слез, ни мольбы — только страх человека, у которого больше ничего другого не осталось. — Что его ждет? Суд? Каторга?

Значит, знала все-таки… Или сообразила по дороге — когда воочию увидела, во что превратилось ее чадо.

— Знаю, едва ли мать захочет для единственного сына такой судьбы, но иного пути нет. — Я покачал головой. — Двадцать лет каторги… Может быть, десять. Это немало, но Виктор молод. И куда крепче обычного человека.

— Двадцать лет… — эхом повторила Голованова. — Больше, чем ему сейчас.

— Не так уж и много. Едва ли это вас утешит, — Я мрачно усмехнулся, — но у меня есть все основания полагать, что такие, как Виктор, живут подольше нас с вами.

На этот раз молчание затянулось. Голованова ухватила меня за руку, кое-как поднялась и уселась напротив. Зачем-то поправила одежду — и только потом заговорила снова.

— Но я могу больше его никогда не увидеть.

— Будь это обычное дело, я бы с вами согласился. — Я на мгновение задумался. — Но Виктор — сын князя, пусть и побочный. Если род Долгоруковых признает наследника — полагаю, вопрос будет решать сам государь — лично. Едва ли его величество подпишет полное помилование, однако…

— С чего вы все это взяли, Петр Алексеевич? Откуда вам знать?

В голосе Головановой вдруг прорезались нотки, от которых я, пожалуй, уже успел отвыкнуть. Всего несколько минут назад, когда в дверь лавки постучали, она готова была довериться мне полностью — а теперь разве что не требовала гарантий, что ее чадо не проведет ближайшие пару десятков лет в кандалах.

— Это я знать не могу. Но точно знаю, что если мы доберемся до Виктора раньше, его ждет справедливый суд. А если нет… Мальчика, которого вы растили двадцать лет, не станет. Его сделают зверем. — Я указал стволом «кольта» назад — туда, где за рекой таяли последние клочья тумана. — Таким же, как отец. Да, он останется на свободе. Может, на год или на два. Может, больше. Но однажды я все же отыщу его. — Я посмотрел Головановой прямо в глаза. — И для кого-то из нас этой встречей, пожалуй, все и закончится.

Последние слова я произнес чуть не вдвое тише. Но Голованова все равно съежилась на сиденье, будто разом сделавшись вдвое меньше. Испугалась. Меня — немногим меньше, чем зубастых тварей, которые только что следовали за нами по пятам.

А может, чего-то другого. Той участи, что для порядочного юноши купеческого сословия, пожалуй, пострашнее и каторги, и серебряной пули в сердце.

— Хорошо. Хорошо, Петр Алексеевич. — Она со вздохом опустила голову. — Я отведу вас к Виктору. Но знайте — теперь его судьба в ваших руках, и только в ваших.

Глава 27

— Вот сюда, ваше благородие.

Голованова указала рукой, и коляска свернула за ворота и покатилась вдоль длинного кирпичного забора. Неторопливо, даже чересчур медленно, пожалуй, но я не подгонял — лихой езды нам всем на сегодня определенно уже хватило. Сюда мы добирались уже без спешки, однако бока каурой до сих пор ходили ходуном. Загнали — еще чуть-чуть, и упала бы прямо в оглоблях.

За Обводным было тихо. И пусто, как обычно на окраине в субботнее утро — ни души, только склады, заборы, рыжая глина под колесами и бестолково-яркое солнце, бьющее прямо в лицо. Полчаса назад туман стоял стеной, а тут небо распахнулось, будто ничего и не было. Ни погони, ни выстрелов, ни волчьих теней в серой дымке за коляской.

— Приехали, полагаю?

Здание стояло чуть в стороне от остальных — кирпичный амбар с просевшей крышей. Ни соседей, ни забора. Только прошлогодний бурьян по стенам да лужа перед воротами. Место, о котором забыли, и забыли давно.

В самый раз для волчьего логова.

Я кивнул Тойво. Он слез с козел, хватаясь за борт обеими руками, и помог выбраться Головановой. Я кое-как спустился сам. Хоть, надо сказать, и не без труда — после суток с лишним без сна ноги еле держали.

— Ключ у вас, надеюсь, при себе, Марья Васильевна?

— Здесь уже давно нет ничего ценного. — Голованова обернулась на ходу, шагая к воротам. — И не стану же я запирать собственного сына.

Ну да, действительно. Запирать надо было раньше.

— Что ж, — за спиной раздался знакомый голос, — я гляжу — ты меня опередил. Шустро, Петр Алексеевич.

Я обернулся — и не сразу понял, на кого смотрю. Видимо, успел уже привыкнуть к обычному серьезному облику, который его высокородие каким-то чудом сохранял даже после драки. Сюртук, фуражка, трость, шинель — все как положено.

Теперь же передо мной стоял голый мужик в тряпке на бедрах — наверняка стащил по пути чью-то простыню. Босой, с ногами по колено в грязи и глине — и хоть бы поежился. Грела Полоцкого то ли волчья кровь, то ли шерсть. Самая натуральная: все его тело ниже шеи было покрыто густым волосом. Где-то поседевшим, как на голове, а где-то просто серым.

Плечи, здоровенные ручищи. Не как у грузчика, конечно, но теперь его высокородие и правда имел вид человека… ладно, не совсем человека, способного намять бока двум молодым волколакам, не запыхавшись. Будто из чиновника генеральского разряда вытащили совсем другого господина — того, что когда-то махал кирасирским палашом или шел в штыки с фузеей прошлого века.

— Сергей Иванович, — Я чуть склонил голову, — вы уж простите великодушно, но встреть я вас в таком виде на улице — непременно задержал бы за бродяжничество.

Полоцкий не ответил — только приподнял бровь, хмыкнул едва слышно и шагнул к воротам.

Голованова проводила его взглядом, потом снова обернулась ко мне, но спрашивать не стала. Да и с чего бы? За одно только сегодняшнее утро она определенно повидала куда более странные вещи, чем статский советник государевой Канцелярии, лишившийся штанов.

— Идемте, Марья Васильевна, — сказал я. — Пора.

Полоцкий приоткрыл ворота, и нас встретили полумрак и пустая гулкая тишина — товаров здесь, видимо, не держали уже какой год. Солнечные лучи лезли через грязные окна под потолком, рисовали на полу косые полосы, и в них лениво плавали пылинки. Света определенно не хватало, но я все же разглядел в дальнем углу лежанку из тряпья на сложенных досках, потухшую керосинку, кружку и недоеденную корку хлеба.

Даже нормального одеяла тут не имелось — из дома явно собирались в спешке.