Царь Скорбь - Кинг Джозеф Хиллстром "Хилл Джо" - Страница 19

С этим она рассмеялась – невесело, без капельки юмора.

– Надеюсь, это мальчишка и жизнь он потратит на что-то хорошее. Станет кошек с деревьев спасать, а не вилять вбок, чтоб задавить еще одну. Так Ронни делает. Даже счет ведет на «торпеде»: два очка за кошку, четыре за пса.

В оконные стекла снова негромко забарабанил дождь.

– Если с Гвен Плебс у тебя срастется, – внезапно сказала Тана, – держи, чтоб не вывернулась. Не ушла. Это ж она в том году, когда мы вместе работали в «Данкин донатс», моим Секретным Сантой[44] была. Пару новых кроссовок мне подарила. Лучший подарок за всю мою жизнь. Остальные-то все получили кто дребедень какую-нибудь, чисто для смеха, кто подарочные карточки на пять долларов, а я… я разворачиваю новенькие, с иголочки, «Рибоки»! Это Гвен заметила, что старые мои тапки только на изоленте и держатся, и… Конечно, ты наверняка другую захочешь найти – какую-нибудь цыпу из колледжа, которая летом ездит загорать на Кейп-Код, слушает Джеймса Тейлора[45] и стрижется не в местной «Суперкатс»…[46] но ты послушай меня, поверь на слово: девчонки лучше ее тебе не найти.

– Может, ты и права, – согласился Артур, – но ей-то, по-твоему, что – тоже никого лучше меня не найти?

– Вот уж нет, – отрезала Тана. – Уверена, Гвен себе запросто подыщет кого получше.

В этом Артур был полностью с ней согласен.

На время оба умолкли, вслушиваясь в шум дождя. Наконец Артур отыскал в полутьме руку Таны. Даже костяшки ее пальцев поцеловал. Тана рассмеялась.

– Хочешь верь, хочешь нет, Артур, любовник из тебя не совсем уж хреновый, – сказала она.

Артур в свою очередь рассмеялся тоже.

– Будешь ту пиццу? Может, еще не остыла.

– O’кей, – согласилась Тана, – самое время перекусить.

Поднявшись, Артур обернулся, взглянул на нее. Тени дождевых капелек стекали с ее обнаженного живота, и с грудок, и со щеки. Повернувшаяся к нему лицом, Тана казалась старше, чем есть, обрела усталую красоту издерганной жизнью женщины лет двадцати пяти. Только сейчас он заметил, что Тана красива, несмотря на веснушки и утомленный взгляд.

– Эй, Артур, а ведь ты мог бы облегчить нам обоим жизнь и замочить сестру сам, – проговорила она, рассеянно глядя в потолок, любуясь тенями, текущими по штукатурке. – По-моему, об этом помозговать стоит.

Глава 14

На второй неделе ноября Артур вынес из библиотеки трактат о судостроении 1765 года, в переплете телячьей кожи, отпечатанный на тряпичной бумаге, ценой около двух косарей. В Германии студенты колледжей тащили кувалды к Берлинской стене, взбирались на ее руины, махали флагами, вскидывали над головами сжатые кулаки. Коммунизм в Восточной Германии схлопнулся, рухнул, однако Артур его падения, потрясшего целый мир, практически не заметил.

Под конец третьей недели он снял было с полки первое, 1883 года, издание «Франкенштейна», книгу настолько редкую, настолько ценную, что ее стоимость могла бы покрыть не меньше трети от затребованной Джейн Найсуондер суммы. Но стоило ему сунуть книгу в рюкзак, голова странным образом закружилась, к горлу подступила волна тошноты, сердце заныло, дрогнуло. Такая ценность… Нет, это слишком! Не сумев пересилить себя, он вернул «Франкенштейна» на место, а взамен сдернул с полки первое издание «Всех этих юношей печальных»[47] Фицджеральда.

Подумывал он, не стащить ли книг на шестьдесят тысяч долларов в один прием, но Гвен отсоветовала.

– Скажи им, что сразу так много брать нельзя. Скажи, что рядом всегда есть еще кто-нибудь из студентов, а из-за этого приходится остерегаться. Приноси по паре книжек, не больше – одна ценой в тысячу, другая в две.

– Но я же смог бы выплатить долг уже ко Дню благодарения.

– И что, по-твоему, произойдет дальше? – саркастически осведомилась Гвен. – Думаешь, они пожмут тебе руку, скажут, что вести с тобой дела – одно удовольствие, и больше ты их не увидишь? Думаешь, эти типы из тех, кому надоедают легкие деньги?

На выходных перед Днем благодарения Артур поехал в «Блэк Крикет», навестить мать. Скрепя сердце, ждал он встречи с Найсуондерами – в тот вечер на праздничный ужин в компании отбывавших срока родственников собралось больше полутора сотен посетителей, однако Найсуондеров среди них не оказалось.

Фуршет устроили в тюремном спортзале: чуть теплая индюшатина с бурой, на глазах застывающей, будто желе, подливой и бататовая запеканка под полудюймовым слоем подрумяненного зефира. Для семей в зале расставили складные столики, приличия ради накрытые скатертями в красно-белую клетку, а на столиках разложили белые карточки с указаниями, кому где сидеть. Свой столик Артур отыскал без труда, но матери нигде поблизости не оказалось. Занервничав, он совсем было собрался подойти к кому-нибудь из надзирателей и спросить, не задержали ли ее, не лишили ли свидания по какой-то причине, но тут Эрин поднялась на невысокий помост у дальней стены зала, одетая в обычный тюремный комбинезон, но с пасторской столой, накинутой на плечи. Ей выпало прочесть благодарственную молитву перед трапезой. Едва она улыбнулась собравшимся, Артуру показалось, будто он повернулся лицом к первым теплым лучам весеннего солнца.

– Ну, разве нам с вами не повезло? – заговорила она.

По залу волной прокатился смех: собравшиеся приехали навестить родных и любимых, отсиживающих кто по десятке за поджог, кто по двадцать лет за перевозку наркотиков, а кто и по тридцать лет за убийство.

– Большинство дам в этом зале не рассчитывали прожить так долго. Большинство наших родных также готовились расстаться с нами гораздо раньше. Многие из нас отдали бы что угодно, только б не совершать совершенного, забрать сделанное назад, и тем не менее наши гости нас любят и сегодня здесь, с нами… пусть даже пережили по нашей милости множество горя… и вы уж поверьте, девчата, это еще не все. Кто не пробовал индейки из тюремного кафетерия, тому горе неведомо.

На сей раз смех загремел вовсю. Что-что, а подыскивать слова, необходимые окружающим, матери Артура всегда удавалось великолепно.

– Чтобы почувствовать себя за решеткой, вовсе не обязательно попадать в тюрьму. Чтобы почувствовать, будто отбываешь пожизненное, вовсе не требуется приговора. Многие из нас не были свободными и вне стен тюрьмы. Мы и на воле уже отбывали срок, срок самого худшего сорта, запертые в одной камере с собственной совестью, пока творили то, за что сами себя ненавидели. Карцером-одиночкой может стать и собственная голова. Однако сейчас мы с вами здесь, сегодня День благодарения, а те, кого мы любим, с нами – вместе с нами отбывают сроки. Вместе с нами считают дни. Их любовь и есть наше УДО. Так склоним же головы, скажем спасибо за них, спасибо за наше счастье. Нас любят, а посему свобода вовсе не обязательно заканчивается в тюрьме… возможно, здесь-то она и начинается. Аминь. Благослови вас Господь.

К тому времени, как мать сошла с помоста, Артур уже давненько моргал, жмурился, изо всех сил сдерживая слезы.

«Ох, мама, – подумал он, – лично мне никакого условно-досрочного не видать. Я признан виновным в том, что оказался беспомощным трусом и полным дерьмом, а надзиратель мой – Джейн Найсуондер».

Подошедшая к столику мать легонько коснулась пальцем его щеки, смахивая непрошеную слезу.

– Проклятие, – заговорила она, пытаясь обратить дело в шутку, – я знала, что проповедую неплохо, но чтоб настолько!.. Что с тобой?

Последние слова матери прозвучали так мягко, что Артур едва не решился рассказать ей обо всем. Но если не смолчит он, мать не смолчит тоже, и что тогда? В самом лучшем случае ее поместят под защиту, а после полиция повяжет Джейн с Ронни… и Тану. Малыш Таны родится в тюремной больнице, и после его рождения она больше не обнимет, не увидит своего ребенка никогда. Никогда.