Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна - Страница 20

Последние годы оставалась только тонкая банковская ниточка двадцать пятого числа – и та казалась уже не связью, а привычкой призрака.

И вот призрак звонит мне на телефон, называет меня по имени голосом, от которого у меня подкосились ноги посреди собственной кухни, и клянётся вернуть мне сына.

Что я должна чувствовать? Ненависть? Она есть. Благодарность? И она есть. Страх, обида, надежда, ярость – всё есть, и всё это разом кипит в моей душе, которая превратилась в адский котёл.

– Дарина… – голос подруги звучит с конца коридора, и я поворачиваю голову на звук.

Аня подбегает ко мне и разом садится рядом со мной на пол.

– Держи, – она вкладывает мне в трясущиеся руки уже открытую бутылку воды. – Пей небольшими глотками.

Я пью и чувствую, как зубы стучат о горлышко.

– Сколько уже идёт? – спрашивает она.

– Второй час…

– Значит, всё штатно. При тампонаде счёт на минуты – а они работают второй час. Это значит, что самое страшное он прошёл ещё в начале. Ты это знаешь не хуже меня.

Я это знаю. Господи, конечно, я это знаю – сама ведь сто раз говорила это чужим родственникам. Но как же по-другому звучат эти слова, когда их говорят тебе…

Мы сидим на полу плечом к плечу. Аня держит мои холодные руки в своих горячих. Греет…

– Ань, – шепчу я в какой-то момент. – Марк вернулся. Ч-что мне со всем этим делать?

– Не сейчас, Дарин, – отвечает она тихо. – Сейчас только Тёма. Всё остальное – потом. И реветь тоже будем потом, Царёва. Помнишь?

– Сначала надо жить… – выдыхаю тихо.

– Сначала надо жить, – кивает Аня.

Время под дверью операционной не идёт – оно капает, как физраствор из подсохшей капельницы.

За это время я успеваю прожить тысячу жизней и умереть в половине из них. Успеваю пообещать всем богам сразу всё, что у меня есть, – а есть у меня, если по-честному, только одно, и оно сейчас за дверью. Успеваю вспомнить Тёмку всего, по годам: свёрток в роддоме, пират с картонной саблей, метр сорок с портфелем, “мам, я не маленький”, сырники, носки…

Когда ноги давно отсижены, а Анина ладонь на моих руках стала единственной точкой тепла во вселенной, красная лампа над дверью гаснет.

Щёлкает замок.

Сердце замирает, и мы с Аней обе вскакиваем.

Дверь операционной открывается.

В коридор выходит Марк.

Шапочка сдвинута на затылок, маска спущена и болтается на шее, хирургический костюм тёмный от пота. Он делает два шага и останавливается под ночной лампой – седой, постаревший, с глубокими тенями под глазами, чужой и невозможно, невыносимо знакомый.

Восемь лет. Вот так, значит, ты выглядишь через восемь лет…

Наши глаза встречаются.

ГЛАВА 23

ГЛАВА 23

Дарина

Аня переводит взгляд с меня на Марка, с Марка на меня, и крепко сжимает моё плечо.

– Я внизу, – тихо говорит она и торопливо уходит по коридору, ни разу не обернувшись.

Мы остаёмся вдвоём.

Впервые за долгих десять лет по-настоящему вдвоём. Просто он, я, и годы всего невысказанного, стоящие между нами плотной, почти осязаемой стеной.

Я смотрю на него.

Господи, Царёв, как же тебя потрепала жизнь…

Виски совсем белые, выцветшие. И это не благородная седина стареющего красавца. Над бровью грубый рубец, шитый явно на скорую руку. Морщины, которых не было.

Он похудевший – не подтянутый и жилистый, как раньше. Хирургичка висит на его плечах, практически как на вешалке.

От того Марка, от Бога, остались только рост и глаза, которые смотрят на меня сейчас так, что мне физически больно выдерживать этот взгляд.

На кончике языка застревают вопросы, которые невольно мучили меня все эти годы. Где ты был? Что с тобйо случилось? Кто ты теперь?

Но из всех вопросов мира значение сейчас имеет только один.

– Жив?

– Жив, – голос Марка становится тихим и хриплым. – Жив, Дарина. Я его вытащил. Протез стоит, свой клапан сохранили, сердце запустилось с первого раза, само… Кровопотеря возмещена, неврология полностью сохранна. Сейчас его переведут в реанимацию, он оклемается и всё будет хорошо. Я же обещал.

Я же обещал.

На этих словах что-то внутри меня ломается. Невидимая опора, поддерживающая меня на протяжении последних часов, трескается, как лёд под чьими-то тяжёлыми ногами.

Слёзы прорывают плотину, которую я строила целых десять лет. Я делаю один неуверенный шаг к нему, потом ещё один, а на третьем ноги вдруг становятся ватными, и коридор заваливается набок.

Он успевает.

Руки, которые вытащили Тёмку с того света, подхватывают меня. Я утыкаюсь лицом в грудь бывшего мужа, в его пропотевший хирургический костюм и реву так, как не позволяла себе реветь на протяжении последних лет – громко и некрасиво.

От Марка пахнет усталостью, операционной – и где-то под всем этим лежит невозможный и невыносимо знакомый запах, от чего слёзы текут по щекам лишь быстрее.

Самое странное… Меня ни на секунду не смущает, что мы так близко.

Десять лет я вычёркивала этого человека, поклялась, что он больше никогда не прикоснётся ко мне. А сейчас стою в его руках посреди ночного коридора и не чувствую ничего, кроме того, что если я вдруг упаду – меня удержат.

– Спасибо… – выдавливаю из себя тихо. – Спасибо тебе… За сына… Спасибо…

Вдруг во мне что-то резко ломается, без перехода. Я ещё не договорила слова благодарности, а из меня уже рвутся совсем другие слова – злые, невысказанные.

Мои ладони сами собой сжимаются в кулаки, и я бью его в грудь, в плечо, снова в грудь…

– Где ты был?! – мой крик мечется по пустому коридору. – Где ты был столько лет?! Что с тобой случилось?! Почему ты исчез, как будто нас нет, как будто мы умерли?! Я тебя искала! Я в твою квартиру ездила, я в кадрах унижалась! Тёмка тебя два года у окна ждал – каждую субботу, слышишь, каждую субботу в рубашечке! Я тебя похоронила, Марк! Я думала – ты умер!

Он не перехватывает мои руки, не отстраняется и не пытается увернуться от моих неумелых ударов. Марк принимает каждый из них.

Когда мои руки устают и замирают на его груди, он накрывает их своими горячими сухими ладонями, на которых остался налёт от талька перчаток.

– Ты почти не ошиблась, – говорит он тихо. – Отчасти так оно и было.

– Что?.. Что это значит – отчасти? – поднимаю на бывшего полные слёз глаза.

– Это значит, что три года меня действительно нигде не было, Дарина. Я расскажу тебе всё от начала и до конца, но это будет очень длинный рассказ, а ты сейчас едва стоишь на ногах, и…

Он не договаривает.

За нашими спинами мягко расходятся двери оперблока, и в коридор выкатывается каталка, на которой – Тёма.

Я бросаюсь к ней раньше, чем успеваю подумать.

Мой мальчик лежит бледный до синевы, с интубационной трубкой и дренажами, уходящими под простыню. На его груди – датчики, но грудь равномерно поднимается, а на мониторах бежит ровный синусовый ритм. И это – самая красивая кривая, которую я только видела в жизни.

– В реанимацию, Дарина Ильинична, – мягко говорит медсестра. – Василий Степанович распорядился вас пустить, только халат наденьте…

Я иду рядом с каталкой, держась за её холодный поручень, и смотрю на сына не отрываясь.

Он живой, живой…

– Мама здесь, – шепчу я ему, хотя знаю, что он не слышит. – Я никуда не уйду…

У поворота к реанимации я всё-таки не выдерживаю и оглядываюсь.

Марк стоит один посреди пустого коридора. Высокий и седой он смотрит вслед бывшей жене и сыну, и не делает ни одного шага к нам.

Не потому, что не хочет. Он хочет, я вижу это.

Потому что не считает себя вправе.

– Три года меня действительно нигде не было…

Что же с тобой случилось там, за краем моей жизни?

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

Дарина

Тёма приходит в себя на рассвете.

Всё время, пока он спал, я сидела у его постели и держала за руку – тёплую, живую…