Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна - Страница 18

За пятнадцать минут его надо не довезти.

Его надо успеть открыть.

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Марк

Сирену я слышу раньше, чем додумываю мысль до конца.

Скорая долетает за две минуты – и я знаю почему: подстанция при первой городской, при её больнице. При моей бывшей больнице.

Судьба закольцевала маршрут: десять лет назад по этим же улицам везли меня. Теперь везут моего сына.

Машина ещё тормозит, а я уже рву заднюю дверь.

– Мужчина! – фельдшер, крепкий парень лет тридцати, перегораживает мне проём плечом. – Освободите доступ! Кто вы вообще…

– Кардиохирург, – я не отталкиваю его, я просто иду сквозь, как учили ходить сквозь толпу у полевого госпиталя. – Подросток, пятнадцать лет, расслоение восходящей аорты, нарастающая тампонада. Боль кинжальная с иррадиацией в межлопаточную область, асимметрия пульса на лучевых, тоны глухие, шейные вены набухшие. Грузим. Быстро.

Фельдшер моргает – простые смертные так с ходу не сыплют, и он это понимает.

– Вы ему кто?

– Отец, – говорю я, и это слово на секунду перевешивает во мне всё остальное. – Я его отец. И я поеду с ним, хотите вы этого или нет. Носилки!

Дальше Тёмку слаженно поднимают и фиксируют. Я влезаю следом, и карета срывается с места так, что нас всех вжимает в борта.

– Кислород. Катетер в вену, шестнадцатый. Инфузию – аккуратно, только чтобы держать преднагрузку. У него сумка наполняется, зальёте – убьёте, – командую негромко, скороговоркой, и молоденькая врачиха подчиняется быстрее, чем успевает удивиться. – Давление мерь каждую минуту. И дай рацию.

Даёт.

– Приёмник первой городской? Говорит Царёв, кардиоторакальный хирург. Везём подростка пятнадцати лет: диссекция аорты, тампонада, гемодинамика на карандаше. Готовьте кардиооперационную немедленно. Кровь вторая положительная, разморозьте плазму. Дежурному кардиохирургу – мыться. Время доезда – шесть минут.

– Принято… – растерянно квакает рация. – А… Кто, вы сказали, говорит?

– Царёв, – повторяю я.

Тёмка лежит серо-белый, губы под кислородной маской слабо шевелятся, и я наклоняюсь к нему.

– Пап… – голос тонкий, детский. – Больно как… Пап, ты тут?

– Тут, – беру его ладонь, и она вцепляется в мою, как когда-то на переходе через дорогу. – Смотри на меня, дыши с маской и не разговаривай. Если больно – сжимай мою руку, так сильно, как хочешь.

Он жмёт слабее, чем мне бы хотелось.

– Давление семьдесят на пятьдесят! – докладывает врач. – Падает!

– Гони, – рявкаю водителю. – По встречке гони!

***

Приёмник встречает нас распахнутыми дверями и бегущей каталкой.

Мы влетаем в холл единым организмом – носилки, стойка с капельницей. Я – бегом, каким не бегал десять лет.

Ору так, что стеклянные двери, по-моему, вибрируют:

– С дороги! Кардиооперационная! Минуя приёмник, минуя КТ – по клинике всё ясно, каждая минута его кровь в перикарде! Где дежурный кардиохирург?!

Дежурный кардиохирург выныривает из бокового коридора – молодой, лет тридцати пяти, со свежим загаром и уверенным лицом.

– Так, стоп! – он вскидывает ладонь. – Что за самодеятельность? Кто этот человек? Почему посторонний командует?

– Расслоение типа А у подростка, тампонада, – я говорю быстро, потому что на объяснения нет времени. – Стернотомия и протезирование восходящей аорты, счёт на минуты. Вы когда последний раз делали острую диссекцию, коллега?

– Я не обязан вам отчитываться! Охрана! – он машет рукой кому-то за моей спиной. – Уберите гражданина из лечебной зоны! Мальчика в реанимацию, стабилизируем, вызовем санавиацию из областного…

– Санавиацию? – во мне поднимается что-то чёрное и очень спокойное. – У него сердце уже сейчас бьётся в кулаке из собственной крови! Он умрёт до вертолёта! Оперировать надо здесь, немедленно, и оперировать буду я!

– Да кто вы такой?! – срывается на фальцет дежурный.

Двое охранников уже берут меня под локти – аккуратно, но крепко. Каталку с моим сыном увозят по коридору, и я дёргаюсь следом всем телом, готовый драться – по-настоящему, по-плохому, как не дрался никогда в жизни…

– ОТСТАВИТЬ.

Начальственный с хрипотцой голос гремит на весь холл.

Из лифта, на ходу натягивая шапочку, выходит грузный седоватый мужчина в хирургическом костюме. Смотрит на меня секунду-другую, и его брови ползут вверх.

– Мать честная… – выдыхает он. – Царёв, собака… Живой…

Васька.

Василий Степанович Брагин из анестезиологии. Постаревший на десять лет, погрузневший, с заведующскими нашивками на кармане – дослужился, значит. Тот самый Васька, который когда-то мешал мне утренние капельницы с витаминами.

Мы смотрим друг на друга через холл, и между нами за одну секунду проносится та старая жизнь, за которую нам обоим до сих пор стыдно.

– Василий Степанович, – дежурный кидается к нему, – этот гражданин устроил…

– Этот гражданин, – обрывает его Васька, не отводя от меня глаз, – Марк Игоревич Царёв. Бывший заведующий нашей кардиоторакальной хирургии. Человек, у которого руки от Бога и который делал острые диссекции, когда ты, Павлуша, ещё биологию в школе сдавал. Там, на каталке, его сын. И я тебе так скажу: лучше Царёва этого мальчишку не прооперирует никто. Ни в городе, ни в области. Может, и в стране.

– Но он не сотрудник! Допуски, оформление, страховая…

– Оформим консультантом, бумаги подпишу лично, главврачу доложу сам, – отрубает Васька. – Вся ответственность моя. А ты, Павлуша, если хочешь быть полезным, мойся вторым номером, будешь ассистировать великому человеку, наберёшься ума… – он поворачивается ко мне, и голос у него теплеет и садится: – Марк Игоревич. Восемь лет не виделись, а я тебя каждый год вспоминал, веришь, нет… Руки-то как? После всего?

Я поднимаю ладони, смотрю на них – не дрожат, родные. Всё остальное во мне можете отключать по одному, но вы – не дрожите.

– Руки помнят, Вась, – говорю я. – На наркоз сам встанешь?

– Обижаешь, – ворчит он, и мы уже быстро идём тем самым коридором, по которому я ходил тысячу раз в прошлой жизни. – Искусственное кровообращение заряжают, кровь несут, перфузиолог в пути. Пацана уже бреют.

Я торопливо шагаю рядом с ним срезая угол через лестницу – через две ступеньки, как когда-то, и только на верхней площадке меня вдруг прошибает.

Трость.

У меня нет трости. Она так и осталась лежать на асфальте у спортшколы – я отшвырнул её, когда ловил падающего Тёмку, и с тех пор…

С тех пор я бежал за каталкой, штурмовал скорую, стоял, командовал, взлетел сейчас по лестнице – и ни разу о ней не вспомнил.

Нога, которая год отказывалась ходить без опоры, несёт меня так, будто никакой войны не было.

Год реабилитации. Три врача, два тренажёрных зала, тысяча часов упражнений – и всё это время мне, оказывается, не хватало не мышц.

Мне не хватало причины.

ГЛАВА 21

ГЛАВА 21

Марк

В предоперационной Тёмка сразу находит меня мутными ,поплывшими от премедикации глазами.

– Пап… – маска сдвинута, губы серые. – Ты ведь же не исчезнешь опять? Пока я сплю…

Сердце мне рвёт не боль, а те восемь лет, уложенные в один детский вопрос перед наркозом.

Я наклоняюсь к самому его лицу.

– Слушай меня, капитан. Сейчас ты уснёшь, а я всё это время буду ближе к тебе, чем кто-либо и когда-либо в твоей жизни. А когда проснёшься – я буду сидеть вот с этой стороны, справа, и никуда не денусь. Ни в этот раз, ни в следующий. Никогда больше. Даю тебе слово.

– Ты же… не держишь слово… – слабая тень усмешки.

Нахальный даже на грани смерти. Совсем как я…

– Теперь держу. Проверишь.

Он ещё что-то шепчет, уже уплывая, я разбираю только “…маме скажи…” – и глаза его закрываются.

– Спим, богатырь, спим, – мерно произносит Василий.

Маме.

– Телефон! – я оборачиваюсь к медсестре, стоящей в углу операционной. – Девушка, милая, наберите номер, я продиктую.