Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 8

— Я так сказал, да? — переспросил Егор. — Черт.

— Не черти, — зачем-то поправила его Соня. — И все-таки: что значит «начало гудеть»? Поезд, что ли, проехал?

Рядом как раз тянулись линии многочисленных диаметров. Но Егор так стремительно побледнел, что от его страха у Сони заложило уши.

— Да, поезд, — неловко пробормотал Егор и попятился. — Короче, тут она стояла. Вот. А я пойду, наверное, а то меня мама искать будет…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Иногда я вижу то, чего нет, — выпалила Соня, чтобы он остановился, — и он остановился. — И постоянно чувствую всякое чужое. Например, сейчас тебе страшно и неловко. Для меня это как зимний сквозняк: когда открыл форточку, а из нее в комнату дует ветер вместе с колючей снежной крошкой. Как-то так, представляешь? — И застыла, протянув Егору раскрытую ладонь. — Давай посидим где-нибудь и все обсудим. Пожалуйста.

Егор постоял немного, потом решительно сжал Сонину руку и сразу отпустил.

— Чувствуется примерно так же, — признался он. — Как снежный сквозняк. Пойдем, тут пироги вкусные недалеко. Только ты угощаешь.

Пироги и правда оказались вкусные, но у Сони кусок в горло не лез — тошнило от тревоги. Так что она покрошила зажаристую корочку вилкой, глотнула клюквенного морса и принялась слушать сбивчивые объяснения Егора.

— Иногда я иду и чувствую, как все кругом начинает вибрировать. Как землетрясение, но ничего на самом деле не трясется. — Он погладил большого белого кота, развалившегося на подоконнике. — Я как-то у трансформаторной будки завис — очень уж там похоже электрический ток гудит, настолько он сильный. Похоже, да, но все равно не так. Короче, я быстро понял, что чувствую всякое, чего не существует на самом деле. Что у меня галлюцинации. И значит, я тю-тю. — Он постучал указательным пальцем по виску.

— Почему сразу тю-тю? — осторожно спросила Соня.

Егор посмотрел на нее внимательно, но без обиды.

— А ты как думаешь? — спросил он. — Вот тебе самой что врачи говорят, когда ты им про снежный сквозняк затираешь?

Соня отвернулась к окну — мимо проехал трамвай с боком, расписанным под хохлому.

— Говорят, что это реакция на травму, — ответила она, помолчав. — Что мозг перегружен. Что все пройдет.

— И мне так же говорили, — кивнул Егор. — У меня это лет с двенадцати началось, но последний год — совсем уж часто. Никто не верил, — продолжил он. — Кроме папы. А так все по классике: психиатр, невролог, колес столько назначили, что у мамы аж две таблетницы с собой постоянно. Ну и просили меня, конечно, чтобы я никому не рассказывал.

Кот потянулся, выпуская когти, и Егор убрал руку.

— Короче, я как-то подумал: а что, если это не со мной что-то не так? Что, если это с местом? Ну и начал фотографировать места, где гудит сильнее всего. Просто так, на телефон.

Он замолчал, потер ладонями лицо — и будто стал старше лет на десять. Соня чувствовала, как тускнеет вокруг него пространство, как наполняется глухим бессилием.

— На фотках было совсем не то, что я видел глазами, — наконец сказал Егор. — Нет, не так. Там было что-то еще. Как будто засветка какая-то… А потом я приблизил изображение — и увидел людей. Размытых, вытянутых, будто их кто-то хотел стереть, но до конца не получилось. Я точно знаю, что их там не было. Пустая улица, остановка пустая, площадка детская. В реальности — никого, а на фото — хренак! И есть.

По спине у Сони скатилась холодная, потная капля.

— Но фото Ольги ведь четкое. Никаких засветов, хорошее качество… Ты уверен, что ее не было тогда на улице? Ну, на самом деле.

В ответ Егор как-то съежился, опустил ладонь коту на живот, зарылся пальцами в мягкое.

— Последние недели гудеть стало чаще… и сильнее, — глухо проговорил он. — И на фотках люди стали появляться четкие. Вот как твоя сестра, например.

— Ты запомнил, когда это началось? — спросила Соня и сама удивилась ломкости своего голоса.

— Да. Когда исчез мой папа.

Егор замолчал, уткнулся в недоеденный пирог с курицей и шпинатом. Кот на подоконнике зевнул, показав розовую пасть и мелкие зубки. Соня ждала. Она чувствовала, как внутри Егора наматывается тугая пружина — еще немного, и он заговорит сам.

— Папа пропал в конце июня, — выдавил Егор, не поднимая головы. — Вышел из дома по работе — и все. Больше никто его не видел.

Соня сжала в руке вилку. Холодный металл впился в ладонь.

— Мама говорит, что он просто ушел, — продолжал Егор, и голос у него стал совсем детским. — Что он нас бросил. Что мужики так делают: уходят за хлебушком и возвращаются через тридцать лет. Или вообще не возвращаются. Она его вещи в мешки сложила и на балкон вынесла. Говорит — не хочу видеть. Говорит, что у него давно другая женщина была, так что ничего удивительного.

В его словах звучала такая беззащитность, что внутри у Сони все сжалось.

— Но он не такой, понимаешь? Он бы не ушел просто так. Даже если у него правда… правда другая женщина. Он бы мне сказал. Он меня… — Егор запнулся, сглотнул. — Он меня понимал. Один, блин, во всем мире. Когда у меня это все началось — гудение, вибрации, — он не таскал меня по врачам, как мама. Он говорил: может, ты и правда что-то чувствуешь? Может, это не ты сумасшедший, а мир такой.

Егор отодвинул тарелку, сгорбился над столом.

— Но перед тем, как он исчез, меня прямо жестко накрыло. Я в художку шел, и все кругом начало гудеть так, что в ушах заложило. Я даже присел на лавочку, думал, сейчас в обморок грохнусь. А потом отпустило. И папа в тот же день пропал. Совпадение, да?

— Не знаю, — честно ответила Соня. — Может, и не совпадение.

Егор вскинул на нее глаза.

— То есть ты думаешь… — Он не договорил, но Соня уловила в его голосе отчаянную надежду.

— Я думаю, что это странно, — осторожно проговорила она. — Твой папа пропадает, и у тебя начинается приступ. Моя сестра пропадает, и ты снимаешь ее на фото, хотя ее там быть не должно. Может, это как-то связано?

Егор выпрямился. От него по воздуху разошлась волна — не страха, а азарта, горячего и колючего, почти веселого, как искры от вечернего костра.

— Надо проверить, — быстро заговорил Егор. — Может, там, где она… где Ольга была, тоже гудит? Или в ее квартире?

Мама давила на Соню каждый день, звонила и надрывно шептала в трубку: Сонечка, ты когда к Ольге заедешь? Там прибраться надо, а мне так тяжело одной… Ольга вернется, а у нее такой бардак, это же нехорошо, а мы семья, нам ей помочь надо, Сонечка, приезжай, пожалуйста. Соня обещала — завтра, послезавтра, в выходные, — но так и не собралась. Противно было лезть в Ольгину жизнь, рыться в ее шкафах, трогать ее кружки и книжки. Но сейчас она полезла в сумку и достала связку ключей. Маленький металлический брелок в форме гаечного ключа холодно лег на ладонь.

— Поехали, — решилась Соня.

В метро Егор сел рядом, но сразу застыл, зажав рюкзак между коленями. Соня пыталась дышать ровно, но с каждой станцией тревога вздымалась в ней, как штормовая волна. Соня знала каждый кирпичик в доме, где жила Ольга. Серый, приземистый, с крохотными балконами и облупившейся краской на козырьках подъездов. Дом из восьмидесятых, когда строили быстро и некрасиво, зато давали квадратные метры за выслугу лет. Здесь Ольга таскала Соню за руку в школу — так, что Соня то и дело спотыкалась и хныкала: не так быстро, подожди. Здесь они, хором заболевшие ветрянкой, сидели на подоконнике и смотрели, как внизу играют в классики девчонки помладше. Здесь Ольга связала для Сони уродский свитер, но такой теплый, что Соня носила его три зимы не снимая, пока тот не порвался на локтях. Здесь Соня последний раз видела отца живым: он стоял в дверях, бледный, с синими губами, и говорил маме: «Вызывай скорую, Лен, что-то плохо мне». Мама тогда побежала за телефоном, Соня дрожащими руками пыталась найти в холодильнике валокордин, а Ольга — обиженная на отчима, уже и не вспомнить, за что именно, даже не выглянула из комнаты, где заперлась, решительно хлопнув дверью. Когда фельдшер зашел в квартиру, из спальни Ольги оглушительно грохотало

музло

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145}), никому даже в голову не пришло постучать к ней и попросить сделать потише.