Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 45

— Слушай, — сказал Егор, — а ты не думала, что это странно?

— Что именно?

— Ну вот мы. — Он замялся, но продолжил. — Мы же знакомы сколько — неделю? Меньше. Я тебя не знал, ты меня не знала, Виктора вообще случайно нашли, Ника сама прилепилась. А мы с тобой сейчас болтаем, будто в одном классе учимся…

Соня подумала.

— Наверное, когда люди вместе знают что-то, о чем больше никто не догадывается, это быстро сближает. — Она помолчала. — Или мы просто все немного потерянные и нашли друг друга в правильный момент. Знаешь, как попутчики в поезде сдруживаются на время поездки, так и мы…

— Значит, когда все закончится… — Егор откашлялся. — То мы раздружимся?.. Или необязательно?

Соня попыталась представить, как Виктор приходит на выпускной к Егору в костюме с галстуком, а Ника фоткает их с Соней у доски почета, но фантазия эта была даже менее реалистична, чем все их скудные знания о Провале.

— Необязательно, — осторожно ответила она, чтобы не расстраивать Егора.

Тот хмыкнул. Поболтал ногой, разгоняя карусель.

— Я не очень социальный, как ты могла заметить, — признался он. — Ну, там, в школе, на секциях, в музыкалке, мне не очень нравится тусить с ровесниками. Я всегда как будто немного набок. А с вами мне нормально. Даже с Никой, хотя она меня терпеть не может.

— Да может она тебя терпеть, — покачала головой Соня. — Просто не умеет этого нормально показывать…

— Это ты так думаешь.

— Это я так чувствую.

Егор хмыкнул.

— Хорошо иметь рядом эмпата.

— А вот быть эмпатом не всегда классно, — призналась Соня.

Песок под каруселью слежался, пророс травой, на утрамбованной горке валялись два пластиковых ведерка — одно без дна, другое треснутое, и совок с отломанной ручкой, воткнутый черенком вверх, как флаг несостоявшейся экспедиции. У Егора завибрировал телефон, вибрация передалась через металл карусели Соне, и та покрылась мурашками.

— Мама, — сказал Егор недовольным голосом, поднеся телефон к лицу. — Заметила наконец, что меня дома нет.

— Ответь ей, пожалуйста, — попросила Соня. — Она же волнуется.

— Когда папа пропал, она только на третий день заметила, — глухо проговорил Егор. — А до этого делала вид, что так и надо…

— Если пропадешь ты, она точно заметит. — У Сони начало жечь в глазах, и она провела по лицу рукавом куртки. — Она же твоя мама, ну.

Егор нехотя слез с карусели, та облегченно скрипнула. Телефон он держал на вытянутой руке, как гранату с выдернутой чекой.

— Не ходи никуда одна, — бросил он. — Ладно?

— Я еще немножко подышу и вернусь домой. Разгоню всех спать. А утром увидимся, да?

Егор набросил капюшон на голову, улыбнулся Соне из своей спасительной темноты:

— И пойдем проваливаться.

Соня не стала спорить. Карусель еще чуть крутилась по инерции, потом остановилась. Егор быстро скрылся за кустами сирени, только слышно было, как он ворчит в трубку: да иду я домой, чего ты начинаешь, сама говорила, что мне надо больше гулять.

Август пах отцветающей липой. Соня поднялась. Одернула куртку — рукава были длинноваты. Сунула руки в карманы и медленно пошла через двор к дороге, куда несли ноги, а ноги, как выяснилось, отлично помнили старый маршрут.

Вот школа — пятиэтажная, кирпичная, с выкрашенным в синее забором. Окна темные, август, каникулы. Соня остановилась у ворот. Ольга водила ее сюда за руку, крепко держала, почти тащила, потому что опаздывала на первую пару в универ, и ее каблуки стучали по асфальту. Рука у нее была горячая и сухая, пальцы стискивали Сонины запястья так, что оставались красные полосы.

Ворота были заперты. Соня пошла дальше.

Двор за поворотом с тополями и скамейкой у третьего подъезда. Вон та скамейка. Тема Соломин в десятом классе пах дешевым дезодорантом и жвачкой. Соня долго потом думала, что поцелуи должны пахнуть именно так. Но оказалось, что не обязательно.

На скамейке, плотно переплетаясь телами, сидела юная парочка. Соня отвела глаза и скользнула мимо них.

Ларек на углу Соня увидела издалека — он не закрылся, только вывеску поменял. Раньше тут продавали чипсы и холодную газировку. Они с девчонками забегали после уроков, наскребали по карманам мелочь. Газировка была приторная, синтетическая, со вкусом абсолютной свободы. Однажды Соня столкнулась здесь с Ольгой, та купила в ларьке пачку сигарет и тут же закурила, увлеченно болтая с приятелем из универа. Через неделю Соня с Ольгой поссорились, из-за чего, уже не вспомнить, наверное, из-за какой-то ерунды, платья или телефона, и Соня пошла к маме, сдала Ольгу со всеми ее сигаретами. Случился феерический скандал с перетряхиванием вещей, унизительными криками и хлопаньем дверей. Но Соне не было стыдно, она крепко знала, что курить плохо, а вот ябедничать — нет. Она так и не извинилась. Не успела, потом забыла, потом стало как будто незачем.

Соня свернула на параллельную улицу. Остановка была на том же месте — желтая, с облупившимся навесом. Соня остановилась. Нет, не может быть, остановки сто раз уже поменяли, теперь они — стеклянные будки с яркими табло. Соня потянулась и дотронулась до старой краски, та пузырилась под пальцами. За спиной у Сони вспыхнуло синим, потом красным. Соня обернулась, зная, что увидит.

Скорая стояла здесь. Задние двери распахнуты, носилки выехали по полозьям на асфальт, папина рука свесилась с края, а мама стоит рядом, придерживает эту руку двумя своими, говорит что-то быстро и неразборчиво. Соня вросла в тротуар, держит пакет с вещами. Пакет тяжелый, в нем кружка, тарелка, спортивный костюм, сменное полотенце и простынь. Соня не знает, куда его деть. Пакет заберет усталый фельдшер, двери скорой закроются и увезут папу.

Он не вернулся из той больницы. И прежняя мама тоже. За одну ночь в приемном покое реанимации она стала маленькой и осевшей, Соня сразу почувствовала, как внутри у мамы треснуло что-то литое и опорное. Мама обнимала Соню, плакала, требовала ее присутствия, требовала ее внимания, звонила по три раза в день. Соня задыхалась от этой любви и ненавидела себя за то, что задыхается под ее тяжестью.

Воздух стал гуще.

Соня пошла сквозь него, не разбирая дороги. Где была Ольга, пока мама душила Соню своей заботой? Почему не разделила груз маминой любви? Может, потому что Соня была похожа на отца, те же глаза, тот же нос, такой же смех, а Ольга — ребенок раннего маминого романа, отделилась от их горя, осталась совсем одна со всей чуждостью?

Ноги продолжали идти. Соня не давала им команды, они шли сами по улице, по переулку, мимо закрытого шиномонтажа, мимо подстанции с гудящим трансформатором, мимо старой водонапорной башни, которую все обещали снести еще в нулевые. Воздух наполнился грозовым электричеством, им невозможно было дышать, только прорываться через него, через шум в голове, через Ольгу, через память, через вину.

В голове нестерпимо шумело, будто под черепом включился низкочастотный транзистор. Соня остановилась, попробовала сориентироваться. Узнала улицу — Нижняя Сыромятническая. Узнала забор с граффити. За ним в темноте угадывалась строительная сетка.

Ноги не остановились. Соня попробовала повернуть, приказала себе повернуть — ничего не вышло. Не то чтобы тело не слушалось, просто желание остановиться стало таким незначительным, таким легким, а желание идти вперед — таким очевидным, единственно важным. Соня не хотела идти на пустырь, но отчаянно этого хотела. Там ничего не было, но было, конечно, было. За сеткой в темноте что-то светилось, как фосфор на старых часах. Соня смотрела на этот свет и чувствовала острое и ясное узнавание.