Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 8

— Но почему здесь быть нормальным — будто преступление? — спросила тогда Фиби Мэтта.

В аспирантуре нормальным быть было стыдно. Каждый, с кем знакомилась Фиби, словно поставил себе целью быть восхитительно, упоительно странным. Её впечатляло и озадачивало, как хорошо её коллеги выглядели в носках с туфлями на высоких каблуках. Фиби не могла такое носить, не могла раздвигать границы моды. Она и сама толком не понимала почему, разве что ей ни за что не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что она странная.

Поэтому, едва теплело выше десяти градусов, она надевала джинсовые шорты и сандалии «Тева». Никогда не красила волосы. И когда поэт привёл её на свидание на концерт нойза, она не придумала ничего, кроме: «Шумновато тут». В конце вечера поэт её поцеловал, слегка рассмеялся ей в рот и сказал: «Ты такая, ну, нормальная». Тогда это показалось комплиментом. Но через несколько дней его молчания она посмотрела на свою коллекцию кардиганов из Banana Republic, аккуратно развешанных в одну сторону, и поняла: не комплимент.

— Ну и прекрасно, потому что я очень нормальная, — сказала она тогда Мэтту. Какое облегчение: не чувствовать, что ради похода с ним в паб нужно покупать целый новый гардероб.

— Значит, решено, — сказал он. — Где тут священник?

Так всё и было много лет: чудесно, нормально. Они поженились в городском парке, пригласили только самых близких друзей и родных, потому что с подозрением относились к деньгам, к широким жестам. Чем шире жест, тем пустее чувство. Чем больше тебе нужно свадьбы, тем, должно быть, ты несчастнее.

Тогда Фиби в это искренне верила. Но теперь полнейшая незатейливость их жизни давила. Когда Мэтт протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, Фиби уже видела и чувствовала всё от начала до конца, хотя ещё ничего не началось.

— Жаль, что я не увидел твоё сообщение раньше, — сказал Мэтт. — Правда жаль.

Когда он наклонился её поцеловать, она отпрянула от его нежности. Ей была ненавистна его мягкость. В последнее время она фантазировала о том, как он делает с ней страшные вещи. Такие страшные, что рассказать ему невозможно: она знала, это значит, что внутри неё что-то меняется, какая-то тьма густеет, превращаясь в вязкий осадок. Поэтому она просто сказала: «Я тебя люблю».

Они забронировали отель в Озарке на март. И каждый следующий день Мэтт рано вставал, надевал галстук и уходил на работу. А Фиби двигалась чуть медленнее. По утрам её то захлёстывали чувства, то она цепенела, наглухо закрываясь от всего. Когда новый психотерапевт спрашивал, она не знала, как объяснить это противоречие. Всё повторяла: «Я чувствую… оторванность. Нет, мне грустно. Нет, я чувствую…» — и замолкала, надеясь, что психотерапевт заполнит пробел. Но он никогда не заполнял.

«Я чувствую, что, блядь, схожу с ума», — сказала она Гарри накануне вручения мужу премии. Только Гарри знал, как часто она говорит «блядь», проверяя студенческие работы. «Нет, ну серьёзно, какого хера?»

Когда она предложила курс по сказкам, ей казалось, что будет интересно. Но каждая студенческая работа, в которой бесплодие матери Рапунцель сравнивали со «своего рода ядом», тревожила её всё сильнее. Она забыла обо всех бесплодных женщинах в этих историях. А может, прежде просто их не замечала. Слишком отвлекалась на всех умерших матерей.

— И почему в сказках все матери всегда мёртвые? — спросила Фиби Мэтта, который рядом с ней на диване тоже проверял работы.

— Потому что дело было до Нового времени. Матери часто были… мёртвые.

Но дело должно быть не только в этом. Казалось, без умершей матери история вообще не сработает: её смерть — важный сюжетный ход, необходимое условие, чтобы началась история девочки. Ведь Золушка никогда не оказалась бы главной героиней романа, останься её мать в живых. (И Джейн Эйр тоже, подумала Фиби.) Мать должна умереть, чтобы девочка начинала с отчаяния, потому что история всегда была об этом. Поэтому Фиби и любила такие истории. Смотрите, как растёт хорошая девочка. Смотрите, как она очень-очень старается получить всё, чего хочет. А теперь смотрите, какой счастливой она становится.

Конец.

Такова была и история Фиби. Она была такой хорошей. Такой тихой. Такой прилежной. Лучшей выпускницей школы, потом колледжа, а затем уехала в аспирантуру — устраивать свою жизнь, и устроила. Влюбилась, защитила диссертацию, вышла замуж. Купила с мужем дом. А потом, после пяти изнурительных попыток ЭКО, когда, казалось, всё потеряно, наконец забеременела — с последним эмбрионом. Десять недель она втирала лосьон в кожу живота и чувствовала, как несётся к счастливому концу, который придаст смысл всему, даже смерти матери, превратит всё в необходимую часть истории.

Но потом всё кончилось — и целого предложения не понадобилось. В один день она была беременна, а на следующий уже нет. Она почувствовала кровь между ног, и всякий раз, вспоминая эту кровь, думала: нет, нет, нет, так не может закончиться. Потому что такой конец превращал смерть её матери в насмешку. Такой конец был просто трагедией. Скорее уж русским романом, где все герои отправляются навстречу великим, безумным приключениям только затем, чтобы в финале их убили.

— Русские всё поняли правильно, — сказала Фиби утром в день церемонии. Она любила, что с Мэттом можно говорить о таком. — Может, мне просто надо принять, что моя жизнь — русский роман.

— Ты забываешь, что я не читал русских романов, — сказал Мэтт, наливая кофе в дорожную кружку.

— Я о том, что история может быть прекрасной не из-за того, чем заканчивается. А из-за того, как написана.

— Это правда, — сказал Мэтт. — Но у тебя ещё не конец.

Мэтт явно не был готов стать героем русского романа. Не был готов к тому, чтобы его жизнь оказалась трагедией, пусть и прекрасной. Он отправился на работу: писать речь и предлагать редактору новую книгу о философии действия. Фиби осталась дома писать. «Почему все матери мёртвые?» — напечатала она, но впала в такую тоску, что продолжать не смогла. Встала и приготовила затейливый завтрак. Ласкала себя в постели, представляя, как муж прижимает её к стене за горло и обзывает страшными словами. Потом пошла гулять и любовалась причудливыми дверными молотками. На обратном пути заглянула в винную лавку Джо. Вино они покупали только у него: лысый мужчина с огромными бугристыми мышцами, который при каждой покупке задавал ей кучу вопросов об английском языке.

— Эй, профессор. Есть такое слово — «разговариваться»? — спросил Джо. — В жизни не слыхал. А вот эта малышка говорит, что есть.

Он указал на молоденькую девушку, которая вечно сидела на табурете возле кассы: сплошная подводка для глаз и фиолетовые ногти. Какая-нибудь малышка там была всегда. Одни работали в лавке, другие просто приходили к Джо и часами сидели на табурете — похоже, именно это и нравилось малышкам.

— Любое слово — слово, — сказала малышка. — Если говорить его достаточно часто. Правда, доктор Стоун?

Эта малышка училась в их университете. Тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Изучала психологию. На занятия к Фиби не ходила, но говорила, что «слышала» о ней.

— Верно, — сказала Фиби. — Говорите так десять лет, и слово попадёт в словарь.

— Десять лет, — сказал Джо. — И больше ничего не нужно?

Джо хотел нравиться Фиби, потому что хотел нравиться всем женщинам. По-видимому, симпатия к нему была первым шагом к сексу с ним. И иногда Джо ей нравился. Когда громил авторитарные замашки популярных политиков или смотрел на компьютере диснеевский мультфильм и смеялся над всеми падениями и затрещинами. Но потом она видела малышку на табурете и стаканчик у кассы с надписью «НА ПИЗДУ».

Сейчас он был наполовину полон.

— Именно, — сказала Фиби.

Когда они выходили из лавки, муж никогда не комментировал сбор «на пизду». Будто мужчине не пристало одёргивать другого мужчину за его фонд «На пизду». Или будто, если и правда его одёрнуть, придётся искать другое место, где покупать вино, а это ведь удобнее всего, да и выбор лучший. Поэтому она заплатила за бутылки, сказала: «Пока, Джо», — и постаралась не думать, не бросает ли муж мелочь в фонд «На пизду», когда её нет рядом.