Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 6

Успешных мужчин во всём мире неизменно хвалят за умение что-нибудь устранить, чтобы освободить место для чего-нибудь другого. Как доктор Барр, который удалил из её матки три полипа, освобождая место для её будущих детей.

— По-моему, настоящие журнальные столики были бы кстати, — сказала Фиби. А потом все разошлись по домам: мужчины к жёнам, Фиби к мужу. Но его ещё не было.

Выпью с ребятами с работы, — написал он.

Она налила себе оставшегося вина и задумалась, кто такие эти ребята с работы. Спросить было нельзя: это сочтут попыткой контролировать. А она так старалась никогда его не контролировать, особенно теперь, на этой хрупкой стадии их брака. Так старалась, чтобы ей было плевать, что она теряет мужа, — но зачем? Конечно, ей было не плевать. Это был её муж.

Он выпивал с Бобом? Боб держал в столе бутылку чего-то — как профессора в фильмах о профессорах. Но она знала: её муж не очень-то любит пить с Бобом. «Этот человек пьёт, чтобы уничтожить себя», — сказал он однажды, вернувшись с факультетской вечеринки, которая затянулась, главным образом из-за Боба.

Возможно, он пил с Риком, Адамом или Полой со своей кафедры. Может, с Мией? Хотя с тех пор, как девять месяцев назад у Мии и Тома родился ребёнок, Мия толком ещё не вернулась в мир. А если бы Мэтт пошёл с Мией, то позвал бы и Фиби: Мия была её лучшей подругой на работе, если на работе вообще разрешалось иметь лучших подруг. Фиби никогда не была в этом уверена. Но они сблизились, сидя в соседних кабинетах, и стали ещё ближе после того, как два года назад муж Мии пытался покончить с собой. Фиби взяла за правило звать Мию и Тома на ужин почти каждые выходные, потому что Мия взяла за правило разговаривать с Фиби, в отличие от многих других штатных профессоров. За ужином Том рассказывал обо всём, что делает, чтобы стало лучше: медитирует трижды в день, выписывает журналы о пешем туризме, отказался от рафинированного сахара — сахар был его триггером, объяснил он однажды вечером, когда ему предложили торт. Теперь Тому необходимо было честно и открыто говорить о своей депрессии: стыдиться её значило лишь глубже в неё погружаться. Все согласно кивали, прекрасно его понимали, и всё же, когда Мия и Том уходили, Фиби и Мэтт не могли удержаться от обмена взглядами.

— Не понимаю, с чего у Тома такая депрессия. Разве они не пытаются завести ребёнка? И Мия красавица, — сказала тогда Фиби Мэтту, настолько уверенная в любви мужа к ней. Она могла признать, что другие женщины красивее: ещё в юности усвоила, что она не самая привлекательная женщина в комнате. Тогда её это устраивало.

Но в тот вечер она пила вино, дополняла таблицу веселья, и ничего её не устраивало. Весело тоже не было, а муж ведь просил именно этого. «Нам нужно немного повеселиться», — сказал он. И был прав. Они больше совсем не смеялись. Почти не спали вместе. Это было непросто: с её телом вечно было что-то не так. Но ей хотелось что-нибудь для него сделать. Что-то, чего она ещё не делала. Что-нибудь весёлое.

«Когда вернёшься, хочу, чтобы ты кончил», — набрала она мужу сообщение. Но даже от вида слова cum — непристойного написания «кончить» — ей стало не по себе. Она стёрла его, написала правильное come вместо cum, а потом снова вернула cum: она не знала, что лучше — быть правильной или весёлой, и почему ей вечно приходится выбирать между тем и другим?

Когда Мэтт вернулся домой, он принёс шампанское. Он очень редко покупал шампанское. А покупая, непременно считал нужным пошутить.

— Вот, добыл нам шампанского охотой и собирательством, — сказал он.

— Мы что-нибудь празднуем? — спросила Фиби. — Или просто пьём шампанское?

Она смотрела, как он достаёт два узких бокала. Ждала, что он скажет что-нибудь о её сообщении, но он молчал. Может, она отправила не тому? Фиби взяла телефон, но нет: вот оно, нелепо повисло последней строкой в переписке.

— Празднуем, — сказал он. — У меня новости.

С настоящими новостями они с работы никогда не возвращались. На работе всё всегда было одинаково. Хорошо, плохо, много дел или просто нормально. Студенты были либо ленивые, либо увлечённые, либо вдохновляли, либо вгоняли в тоску. То коверкали имена исторических деятелей, то проводили между Вирджинией Вулф и кубизмом параллели, достойные аспирантской работы. То пропускали промежуточный экзамен, потому что у них снова умерла бабушка (так внезапно, ночью!), то сидели готовые ко всему, с ручками наперевес.

— Что за новости? — спросила она.

Бутылка шампанского возвышалась на столешнице, словно зелёный бог. Фиби ненавидела это нехорошее чувство под ложечкой. Эту уверенность, что хорошие новости для мужа никак не могут оказаться хорошими и для неё.

— Я узнал, что получил премию «Учёный года» нашего гуманитарного факультета, — сказал он. Муж вывернул пробку из бутылки, и по комнате прокатился громкий выстрел.

— Ого, — сказала Фиби.

Как люди радуются? Фиби помнила, как подбрасывала в воздух конфетти на Новый год. Помнила, как кричала «у-ху-ху!» во всё горло на вершине каньона в Арканзасе. Но в целом они основательно утратили навык.

— Мне даже как-то не верится, — сказал он.

Фиби верилось: она знала, что рано или поздно он получит эту премию. Гуманитарный факультет был одним из самых маленьких в университете. Когда-то они шутили, что большинству профессоров премия достанется сама собой, если проработать здесь достаточно долго. Правда, Фиби она не достанется никогда: внештатным преподавателям премий не дают. Медицинской страховки тоже не дают, хотя она выполняла ровно ту же работу, что и муж — теперь уже профессор философии с постоянным контрактом и страховкой, покрывавшей даже визит их кота к стоматологу. И тогда это её устраивало, потому что они были женаты, и на двоих у них хватало любви и денег, чтобы купить дом и делать всё то, что делают люди, недавно купившие дом: разбить сад, отремонтировать кухню, установив кварцитовую столешницу, и получить шесть эмбрионов в лаборатории.

Но когда муж получал премии, это её уже не устраивало. Не устраивало, когда на факультетском мероприятии кто-нибудь предлагал ей подать документы на новую должность преподавателя английской литературы с перспективой постоянного контракта. Какая возможность, как же вовремя умер Джек Хейз. Но она знала: всерьёз её кандидатуру рассматривать не станут. Со дня защиты у неё вышла только одна публикация, а этого мало. Мэтту приходилось говорить то, чего не могла сказать Фиби: «Фиби ещё работает над книгой». Тогда спрашивали, о чём книга, но Фиби обнаруживала, что не может объяснить. Говорила что-то о домашних пространствах в «Джейн Эйр». Что-то о культуре прогулок в викторианскую эпоху. О феминизме? Но и сама Фиби уже толком не знала. Теперь всё это нагоняло на неё скуку. Всякий раз, открывая на компьютере диссертацию, она словно садилась пить кофе с бывшим, которого немыслимо было полюбить снова.

— Поздравляю, — сказала Фиби мужу. — Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

— В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, — сказал муж.

— Речь — это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

— Речь — это прекрасно, — сказал Мэтт. — Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.