Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 45

Фиби поразила правдивость этой фразы, хотя студентам она всегда казалась поверхностной. Джус тоже.

— Ну, это просто грустно, — говорит Джус. — Нельзя приглашать человека куда-то из-за его одежды.

— Мне кажется, Уортон имела в виду кое-что ещё, — говорит Фиби. — Она хотела, чтобы мы подумали: какие тайны люди выдают выбором одежды? Например, когда нам нравится чьё-то платье или пиджак, на самом деле нам нравится что-то другое.

— Например, тело? — спрашивает Джус. — Или сколько у человека денег?

И да, да. Но нет.

— Я так понимаю, тебе ещё не случалось влюбиться в мужчину за то, что он каждый день носит один и тот же кожаный ремень, — говорит Фиби.

Джус смеётся.

— Погоди, ты влюбилась в мужчину из-за ремня?

— Мой бывший муж пришёл в нём на наше первое свидание, — говорит Фиби. — Мне запомнилась кожа: гладкая, светло-коричневая. А потом я снова и снова замечала на нём этот ремень.

Хороший ремень, сказал Мэтт, когда она наконец о нём спросила. Купил в восемнадцать лет и надеется проносить до самой смерти. И Фиби увидела всю их будущую жизнь: как этот мужчина будет беречь один-единственный ремень, как каждый вечер будет обходить дом, проверяя, заперты ли двери и стоят ли чашки в шкафу в идеальном порядке.

— Так и было? — спрашивает Джус.

— Да, — говорит Фиби.

— Тогда почему вы больше не женаты?

— У него был роман на стороне.

— А. Как у Альберта Скайлера?

— Как у Альберта Скайлера.

— Он тоже построил своей любовнице целое здание?

Фиби усмехается. Как хорошо наконец посмеяться над этим по-настоящему.

— Не совсем, — говорит она.

— Значит, ты ошиблась насчёт ремня, — говорит Джус. — Он не заботился о тебе до конца жизни.

— Нет, — говорит Фиби. — Но насчёт ремня я не ошиблась.

Фиби вспоминает последнюю ночь, проведённую с мужем: как смотрела, пока он раздевался перед сном, скатывал ремень в маленький рулончик. Вот человек, который обо всём заботится, думала она. Складывает бельё с точностью портного. Почему же с этим он тоже не мог справиться? Почему она верила, что он всегда сумеет её спасти, — словно её матка была шкафчиком, в котором все чашки стоят не на своих местах? И муж всё там переставит, если только сумеет добраться.

— Ремень показывал, каким мы оба хотели его видеть, — говорит Фиби. — Но невозможно каждую секунду быть тем, кем хочется. И ничего страшного. Такова жизнь, понимаешь?

Джус берёт свои ботинки и смотрит на них так, словно теперь они выглядят иначе.

— А что, по-твоему, должны говорить о тебе твои ботинки? — спрашивает Фиби.

Джус молчит, и Фиби боится, что девочка перестала её слушать, что всё это для неё слишком сложно, — так же она прежде боялась, что студенты перестают её слушать, когда на занятии наступала тишина. Во время пандемии их молчание было мучительно. В нём слышалось доказательство того, что они её ненавидят. Что им тоже не терпится от неё уйти.

Но не всегда Фиби так относилась к преподаванию. Когда она только начинала, ей настолько нравилось учить, что она часто жалела родителей своих студентов: им не дано было узнать собственных детей так, как порой узнавала их Фиби. У преподавателя есть особая возможность помочь студентам раскрыться. Они словно охотно верили: если Фиби задаёт вопрос, значит, он ведёт к чему-то стоящему. Как хорошо, думала она, что они так часто идут за ней. Верят, что она хороший преподаватель, а она верит, что они хорошие студенты и сидят молча не потому, что ненавидят её, а потому, что думают.

И Фиби решает довериться молчанию Джус. Она не берёт вопрос обратно, не извиняется за него. Просто ждёт, и наконец Джус заговаривает.

— Наверное, я хочу, чтобы все знали: мне плевать, как выглядят мои ноги, — говорит она. — Что я совсем не похожа на Лайлу.

— А на кого ты похожа?

— На маму.

— Какая она была?

— Очень весёлая, — говорит Джус. — Мы много рисовали вместе. Она разрешала мне рисовать ладонями и ступнями, ходить по холсту, как обезьяна. А однажды мы все вместе построили маленькую модель нашего дома из блинчиков. И когда всё съели, мама такая: «Ой-ой, где же мы теперь будем жить?» Мы так смеялись. А иногда мне кажется, папа даже не помнит тот день. Будто он совсем её забыл.

— Он её не забыл, — говорит Фиби. — Поверь мне.

— Откуда ты знаешь?

— Он говорил со мной о ней сегодня утром.

— Правда? — спрашивает Джус.

— Правда, — говорит Фиби. — И знаешь, ты можешь сама сказать папе всё это. Необязательно поручать ботинкам говорить за тебя.

— Ну и хорошо, — говорит Джус. — А то в них уже ноги потеют. На улице такая жара.

Фиби смеётся, берёт с полки пару сандалий «Тева» и поднимает их.

— А эти как?

В других бутиках Фиби примеряет платья, облегающие тело. Стоит перед тройным зеркалом примерочной и любуется собой в сливовом платье до пола. Как хорошо носить платье по фигуре, снова видеть очертания собственного тела.

— Ну как? — спрашивает она Джус, выходя из примерочной.

— Не понимаю, зачем ты всё время у меня спрашиваешь, — говорит Джус. — Я не знаю, кому что идёт.

Фиби чувствует, как Джус смущает этот вопрос. Чувствует, потому что раньше смущалась точно так же. Потому и не умела покупать вещи: заранее изводилась от мыслей о будущем смущении и никогда не покупала ничего, что могли бы счесть излишеством, — например, платье с пышными рукавами или три порции выпивки в баре.

— Первое, что пришло в голову.

— Ты похожа на мисс Скарлет из «Клуэдо», — говорит Джус.

— А мисс Скарлет сексуальная?

Джус смеётся.

— Господи, в «Клуэдо» никто не сексуальный. «Клуэдо» вообще не про это, Фиби.

Фиби смеётся. Приятно слышать, как Джус произносит её имя.

— Покупаю, — говорит Фиби.

Поход по магазинам приобретает эпический размах. Фиби нужно практически всё. К концу она покупает ещё пять платьев, одежду на неделю, косметику, два купальника и всё остальное, что, по её мнению, может здесь понадобиться, включая нелепо огромную шляпу от солнца — скорее такую, какую носили бы свадебные люди.

— Этой шляпе полагается полицейский эскорт, — говорит Фиби Джус, но та уже у кассы, и её слышит только продавщица за прилавком.

— Вы выбрали самую красивую во всём магазине, — говорит она.

Фиби испытывает вину: ведь она взяла шляпу только ради шутки. Продавщица смотрит на неё с таким восхищением, что Фиби чувствует себя обязанной её купить. А снаружи, когда Фиби надевает огромную шляпу, Джус говорит:

— О господи. Какая здоровая. Просто позорище.

Но говорит с улыбкой — словно теперь, среди незнакомых людей на улице, под руководством Фиби, опозориться даже приятно. Это смешно. Прохожие отступают в сторону, чтобы не задеть плечом поля Фибиной шляпы, и всякий раз они с Джус переглядываются и прыскают.

— Дорогу! — кричит Фиби, и они идут по булыжной мостовой.

— Освободить улицы! — вопит Джус.

Когда начинается дождь, Фиби говорит:

— Смотри, нам даже зонтик не нужен. Просто залезай под шляпу.

Фиби притягивает девочку к себе.

— Я бы всё равно ни за что не стала ходить с зонтом, — говорит Джус.

— Почему?

— Это же стыдобища.

— Ходить с зонтом?

— Это… унизительно.

Фиби заворожена этим неотступным чувством стыда. Хочет узнать о нём всё, изучить, как книгу. Она привыкла к студентам, которые обычно чуть спокойнее относятся к возможности опозориться.

— Унизительно не мокнуть под дождём?

— Унизительно быть настолько… подготовленной.

Потом они покупают обед в кафе, где им предлагают добавить в латте порцию коллагена. Фиби нравится, как говорит бариста: голос у неё гораздо громче, чем можно ожидать. Фиби отпивает тёплого кофе, и, когда по дороге к машине они проходят мимо галереи, она чувствует, как к Джус возвращается прежняя угрюмость.

— Я правда не понимаю, почему кому-то так важна машина, — говорит Джус, открывая дверцу. — Это же просто груда металла.