Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 35

— Карлсон сказал, я могу делать что хочу, — говорит мать.

Лайла смотрит на Гэри и Фиби.

— Идите без меня.

Лайла начинает заносить птиц обратно в материнский номер, а Гэри и Фиби идут по коридору. Молчат, пока не сворачивают за угол.

— И откуда вы знаете, как спят вороны? — спрашивает Гэри.

— В какой-то момент каждому преподавателю литературы приходится потратить целый день на изучение воронов, — говорит Фиби. — Они повсюду. Писатели перед вороном устоять не могут. Ну, символ смерти, скорби, подземного мира и всё в таком духе.

— О да, обожаю всё в таком духе, — говорит Гэри. — По, верно? Это у него стихотворение про ворона?

— Никогда, никогда.

— Господи, со школы не читал, — говорит он. — Помню, мне нравилось, но уже не помню почему.

— Очень в духе эмо, — говорит она. — Большинство моих студентов именно на это и откликаются. Безутешный мужчина никак не может пережить смерть жены.

Она говорит, не подумав, но его, кажется, эти слова не потрясли.

— Честно говоря, меня просто впечатляет, что им интересны томления немолодого скорбящего вдовца, — говорит Гэри.

— Мои студенты обычно любят героев, которые приговаривают себя к бесконечному горю, — говорит Фиби. — Думаю, молодым это кажется благородным.

— Знали бы они, что настоящий героизм — это как-нибудь… принять душ и дотащить себя до продуктового магазина.

Они смеются.

— Я просто хотел поблагодарить вас за то, что помогли Джус с собакой, — говорит Гэри; в голосе всё ещё слышно чувство, которое захватило его сегодня на яхте. — Знаю, наверное, странно выглядело: столько возни из-за маленькой игрушки. Но ей подарила эту собаку мама, незадолго до смерти.

— Поверьте, я понимаю, — говорит Фиби. — Было видно, что это не просто собака.

Он сказал, что, даже когда Джус выросла из этой игрушки, она каждый день проверяла, как там Человеческая Принцесса. По-прежнему объявляла за завтраком о её главных достижениях: «Человеческая Принцесса кушает», или «Человеческую Принцессу не уложили спать», — и они с женой смеялись до слёз.

— Я сказал, что после свадьбы куплю ей новую, — говорит Гэри. — Но это же безумие, да? Я и сам себе не верил, пока говорил. Наверное, не купим мы ей новую. Ей ведь скоро двенадцать. И отец, наверное, прав: лучше завести настоящую собаку, нет?

— Наверное, — говорит она. — Хотя с настоящими собаками настоящие заботы. Когда они умирают, их нельзя просто бросить в океан.

Они с Мэттом годами спорили, сколько хлопот будет с собакой и стоит ли оно того. Иногда ей казалось, что просто завести собаку было бы легче, чем бесконечно обсуждать, заводить ли её.

— А может, это и хорошо, что их нельзя просто бросить в океан? — спрашивает он.

На мгновение оба, кажется, теряются, думая о Человеческой Принцессе, которая опускается на дно океана: её не покормят, не уложат в виртуальную кроватку. И тут из номера выходят дядя Гэри Джим и тётя Джина.

— Гэри, наш герой дня, — говорит дядя Джим и хлопает его по спине.

— Как вы оба? — спрашивает Гэри, кажется, своим врачебным голосом. Он включает его мгновенно: ровный, сдержанный, дружелюбный, без навязчивости.

— О, просто ужасно, — говорит тётя Джина. — Твой дядя вчера поскользнулся на полу, повредил лодыжку, а сегодня утром ужасно сыграл в гольф.

— Просто ужасно, — говорит дядя Джим.

В одни дни дядя Джим играет отлично. В другие дядя Джим играет паршиво.

— Удар потерял, — говорит он.

— Вернёшь, — говорит тётя Джина. — Ты всегда возвращаешь.

— Я не волнуюсь, Джина, — говорит дядя Джим. — Знаю, что верну. Господи.

Потом дядя Джим наклоняется к Гэри и говорит:

— Слушай, сынок, у нас к тебе вопрос. Насчёт кишечника твоей тёти Джины.

— Ужас какой-то, — говорит тётя Джина. — С пятницы не ходила. В поездках со мной всегда так.

— Вы же приехали из Крэнстона, — говорит Гэри. — Это всего полчаса отсюда.

— На меня уже сама мысль о поездке так действует, — говорит тётя Джина.

— Я могу зайти попозже, — говорит Гэри и хлопает дядю по спине. — Но вы же понимаете, я не могу давать вам настоящие медицинские рекомендации? Я не ваш лечащий врач.

— Да перестань, — говорит дядя Джим. — Ты наш племянник. Конечно можешь. Какой смысл в том, что племянник — врач по дерьму, если даже бесплатного совета не получишь?

Когда они отходят, Гэри достаточно одного взгляда, чтобы Фиби расхохоталась. Между ними снова всё легко — как днём на яхте. Как ночью в джакузи.

— С вами, наверное, часто такое, да? — спрашивает Фиби.

— Скажем так: в какую комнату я ни войду, о форме, размере и цвете дерьма примерно половины присутствующих я осведомлён, — говорит Гэри.

Они смеются. Она знает, что пора идти в номер. Знает, что они разговаривают слишком долго. Но пока не совсем готова уйти. Не хочет снова оказаться совершенно одна в своей комнате.

— Слушайте, простите, что я вчера ночью в джакузи была так прямолинейна, — говорит Фиби. — Если бы я знала.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — говорит он. — Мне стоило сказать, что я жених.

— Да, а почему вы не сказали, что вы жених?

— Обычно я не хожу повсюду и не представляюсь женихом.

— Возможно, пора начать. Из-за вас я решила, что вы…

— Кто?

— Обычный человек в джакузи.

— Я тоже решил, что вы обычный человек. А вы, оказывается, подруга Лайлы из галереи?

— Нет, — говорит Фиби. — То есть, наверное, я стала её подругой буквально вчера ночью. Или сегодня утром. Не уверена. Но познакомились мы не в галерее.

— Почему тогда Лайла сказала, что в галерее? — Гэри выглядит обеспокоенным, словно сейчас Фиби может открыть ему истинный характер будущей жены. И Фиби не знает, зачем Лайла всем соврала, но подозревает, что дело как-то связано с тем, как оживилось лицо Марлы при упоминании галереи. Или с тем, как неловко было бы объяснять всем, при каких обстоятельствах они с Лайлой познакомились на самом деле.

— Лучше соврать, чем рассказывать всей яхте, что я ненормальная самоубийца, которую она вчера встретила в лифте, — говорит Фиби.

— Вы не ненормальная, — говорит Гэри. — Пожалуйста, не говорите так. Вот и всё, о чём я прошу.

Она кивает. Не будет.

— Но я могла бы…

— Нет, вы были прекрасны, — говорит он. — Вы были такая…

Гэри ненадолго задумывается — не словно колеблется, а словно ищет самое точное слово.

— Какая? — спрашивает она.

Она удивлена тем, что действительно хочет знать. Ей всегда было так страшно узнавать что-либо о себе: читать правду в студенческих отзывах о курсе, видеть свой большой нос на фотографии, слушать, как психотерапевт делает невыносимо точные выводы о ней. «Вы всегда были так критичны к себе?» — спросил он. И да. Да. Всегда. «Я буквально критик», — напомнила она психотерапевту, и он рассмеялся. Но где она этому научилась? Как стала так хорошо находить изъяны? Видеть на деревьях только грибок?

— Живая, — говорит Гэри. — Вы показались мне человеком, который по-настоящему живёт. Это, честно говоря, вдохновляло.

Наверное, должно быть неловко говорить так, быть настолько искренним посреди гостиничного коридора в пять вечера, но Гэри, кажется, не стесняется. Может, к искренности привыкаешь, когда слушаешь, как люди со всей серьёзностью рассказывают о собственном дерьме. Его дни проходят в маленьком кабинете, где людям остаётся только жить или умирать. Именно ему доверено говорить им всю правду об их задницах. Не говоря уже об их судьбах. А Фиби прошла сперва депрессивную школу отца, потом язвительную школу аспирантуры: её учили пробивать дыры в чужих аргументах, находить роковые изъяны в научных статьях, и некоторое время это было увлекательно. «Утверждая, что „Джейн Эйр“ является или не является феминистским текстом, Мэтьюз демонстрирует непонимание самой природы феминизма», — написала Фиби в своей единственной опубликованной статье. Когда та вышла, она гордилась, но потом месяцами во рту стоял кислый привкус, словно она выпустила в мир что-то гнилое; и всякий раз, работая над книгой, она будто только и ждала, что критик укажет, где та протухла. Кому какое дело, сколько раз Джейн Эйр выходит на прогулку? Как Стоун может утверждать, что мир природы одновременно является и домашним, и общественным пространством? И как свобода, которую Эйр испытывает на прогулках с Рочестером, не противоречит прежнему утверждению Стоун о том, что Джейн «заточена в „неестественном“ мире, созданном мужчиной»? Обычно на этом Фиби прекращала работу над книгой и бралась за сигарету.