Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 32

— В свободное время, — говорит Джим Фиби, — я строю гидросамолёт.

— Впечатляет, что вы это умеете, — говорит Фиби.

— Вообще-то не умеет, — говорит Гэри.

— Строишь, — говорит Джим, — так и учишься. И, кстати, ещё получаешь сертификат. В штате Род-Айленд построил самолёт — и вуаля, ты сертифицированный авиамеханик.

— Но откуда вы знаете, что самолёт хороший? — спрашивает Фиби.

— А, этого не знаешь, — говорит Джим. — Пока не взлетишь.

— Но тогда уже поздно, — говорит Фиби.

— Именно, — говорит Джим.

Все смеются, и Лайла наконец оборачивается к ним. На секунду Фиби чувствует себя ученицей, которую застукали на уроке. Только за чем?

— Джим, ты рассказываешь о самолёте, для которого ещё даже деталей не купил? — спрашивает Лайла, и все умолкают.

— Ну, теперь уже, блядь, не рассказываю, — говорит Джим, и все снова смеются.

Марла откидывается к борту, довольная тем, что теперь она на правильной стороне закона. Яхта кренится в её сторону, и коктейль проливается ей на свитер.

— Дерьмо, — говорит Марла, и Сьюз подходит долить ей в стакан.

— Значит, вы преподаёте? — спрашивает Джим Фиби.

Фиби чувствует, что теперь на них смотрят и Лайла, и Гэри, словно тут складывается пара. Может, они и задумали, чтобы Джим на этой свадьбе с кем-нибудь познакомился, наконец остепенился.

— Да, — говорит Фиби, хотя чем дальше они уходят в море, тем меньше правды в этом ответе. Здесь, в океане, со свадебными людьми она чувствует себя очень далеко от прежней жизни. Уже целые сутки не проверяла почту. К завтрашнему занятию студенты должны что-то прочитать — Шелли, — но Фиби уже знает, что сегодня вечером Шелли читать не будет. К занятию она не вернётся, и всё же никакой вины не чувствует. Только облегчение. Только удовольствие от ровного ветра на щеке. Сладкого напитка в стакане. От знания, что наконец сделала то, на что считала себя неспособной: выбралась из тёмной спальни собственной жизни. Она — здесь.

— Здорово, — говорит Джим. — Очень здорово. Я сам по части литературы не очень.

Он допивает свой Muscle Milk, и Джус говорит:

— Ты же знаешь, что это не настоящее молоко.

— Знаю, — говорит Джим. — Вот тут написано: «Продукт не содержит молока».

— Тогда зачем ты его пьёшь?

— Потому что я не хочу, чтобы это было молоко, — говорит Джим.

— Какая-то бессмыслица, — говорит Джус.

Капитан ведёт их к форту Адамс, к старому маяку, и, пока они его огибают, Джим продолжает расспросы, словно ему действительно хочется узнать Фиби поближе. Что вы преподаёте? Какие у вас студенты? Приятно стоять перед ними и всё знать? Она чувствует, как он подступает к ней, будто знает: им суждено потрахаться, они же двое на яхте без пары. Чувствует, как все украдкой наблюдают, надеются, что это случится, словно они участники телешоу.

Поэтому, когда Джус наконец трогает её за плечо, Фиби испытывает облегчение.

— Можно теперь? — спрашивает Джус, поднимая виртуальную собаку, чтобы Фиби увидела.

Фиби смотрит на Гэри, хотя ясно, что Джус спрашивает её, а не кого-то ещё. Это чувство Фиби тоже помнит. Почему-то зайти на ужин к соседям было легче, чем сидеть с семьёй на собственной кухне: мистер и миссис Бланк спрашивали о её докладе по прочитанной книге, о выступлении на концерте, и она могла отвечать что угодно, потому что Бланки для неё ничего не значили — просто соседи, их любовь ей была не нужна, но именно поэтому каким-то образом ей доставалась. Она даже могла расспрашивать их о собственной матери: какой та была, какой у неё был голос; и когда мистер Бланк прочищал горло перед ответом, у Фиби не завязывался тугой узел в груди, как всякий раз, когда так делал отец.

— Да, — говорит Фиби.

— Что надо делать?

Всё будет лучше того, что сделала сама Фиби. Она должна была его похоронить. Гарри заслуживал могилы. Он был Гарри, сказала бы она над его крошечным надгробием, нашим маленьким психиатром, который не решил ни одной проблемы.

— Сначала принято что-нибудь сказать о покойной, — говорит Фиби. — О том, что ты любила. Что ты любила в Человеческой Принцессе?

Джус говорит что-то о том, что Человеческая Принцесса всегда была рядом, в кармане, всегда была хорошей собакой, что её можно было держать в руке, когда волнуешься во время выступления в школе или ночью. Фиби видит, как Гэри наклоняется к ним, стараясь расслышать дочь, но голос у неё слишком тихий. Ветер слишком громкий.

— А теперь остальные говорят что-нибудь о Человеческой Принцессе? — спрашивает Джус.

Удивительно, думает Фиби, как легко дети задают вопросы. Не видят в этом ничего плохого. Знают, что знают не всё, и для Фиби это немного непривычно: всю свою научную жизнь она притворялась, будто родилась всезнающей. Так посоветовал Боб: женщине-учёному, сказал он, рискованно попадаться на том, что она задаёт слишком много вопросов. И вот она сидела с коллегами в баре после работы, кивала, слушала, как они обсуждают протестантскую Реформацию, или книгопечатание в ранней Америке, или полное отсутствие у студентов элементарных исторических знаний; а когда разговор становился слишком мрачным, слишком унылым, слишком злым — а под конец посиделок он всегда таким становился, — её муж говорил: «Но, честно, я думаю, студенты учат меня гораздо большему, чем я когда-либо смогу научить их». Фиби поднимала брови, ждала, когда он сам поймёт, какую чушь несёт: ведь это просто слова, которые они пишут в описании своих преподавательских принципов, чтобы не казаться мудаками, разве нет?

Но теперь она понимает, что он имел в виду. Столько всего Фиби больше не знает. Того, что дети знают, а она забыла: например, как посмотреть на зелёный пластиковый кружок и увидеть любимую собаку.

Вот как она и попала в беду, думает Фиби. Оставшись одна, перестала видеть в вещах смысл. Перестала вести дневник, готовить сложные блюда, расчёсывать волосы, оставила Гарри лежать на полу в подвале — ведь какая, в сущности, разница? Что вообще имело значение, если она одна?

Но все на яхте так тихо смотрят на маленькую зелёную собаку, что это начинает походить на настоящие похороны.

— Можно мне её подержать? — спрашивает Джим.

Джус отдаёт ему собаку, и Джим обращается прямо к ней.

— Знаешь, Человеческая Принцесса, я помню, как моя сестра тебя купила, — говорит Джим. — Она так радовалась, что я тогда подумал: вот это настоящая любовь, понимаешь? Когда так радуешься одной мысли о том, что сделаешь другого счастливым. Так что спасибо, что ты делала счастливой мою племянницу.

— Пап? — говорит Джус. — Твоя очередь.

Гэри выглядит застигнутым врасплох. Но подходит. Берёт собаку в руки. Некоторое время молчит.

— Джим прав. Мы очень радовались, что принесём тебя домой, к Джус, — говорит Гэри. — Знали, что ты будешь замечательной собакой, и ты ею была. Спасибо, что все эти годы ты была рядом с моей дочерью. Спасибо, что ты была здесь, когда…

Гэри замолкает, опускает глаза, словно сейчас заплачет. Фиби смотрит на Лайлу: в эту минуту по её лицу ничего не прочесть, голова склонена, руки на коленях, как в церкви. Хотя Фиби уже достаточно хорошо знает Лайлу, чтобы представить, что та скажет потом.

Джим хлопает Гэри по спине. Наконец Гэри берёт себя в руки. Сдавленным голосом выговаривает последние слова.

— В общем. Мы тебе очень благодарны, дружок. Покойся с миром.

Гэри заворачивает собаку в салфетку, словно павшего солдата. Передаёт Человеческую Принцессу Фиби, и та чувствует себя матерью девочки, которой тоже полагается что-то сказать.

— Спасибо, — говорит Фиби собаке Джус, но и Гарри тоже.

Спасибо, что был рядом. Спасибо, что был единственным свидетелем нашего брака. Спасибо, что всегда ждал нас по утрам за дверью спальни, и особенно за ту ночь, когда сидел у душа и внимательно следил. Потому что Гарри всегда знал, когда что-то не так. А тогда всё было очень не так: Фиби была на десятой неделе беременности, и у неё шла кровь. «Посмотри, сколько крови», — всё повторяла она, а Мэтт отвёл её в душ, подставил руки между её ног, словно хотел поймать. А может, просто почувствовать. Стать частью происходящего. Потом Гарри молча пошёл за ними к кровати, и Мэтт свернулся вокруг Фиби, а Фиби — вокруг Гарри.