Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 59

— Голыми руками рыбу не поймаешь, — окликаю я ее, стараясь не замечать, как вздымается ее грудь при каждом размеренном, спокойном вдохе.

Она фыркает, но двигается только лицо. Тело остается совершенно неподвижным, готовым к броску.

— Тшш. Ты их спугнешь, — шипит она, следя глазами за длинным крапчатым силуэтом в воде. Троение подбирается ближе, проплывает мимо ее щиколотки, и она делает резкий выпад. Вода разлетается брызгами, когда она кренится вбок, а я подаюсь вперед, чтобы разглядеть лучше.

Она вскакивает, с победным видом удерживая обеими руками извивающуюся бурую форель высоко над головой.

— Что ты там говорил? — спрашивает она, расплываясь в широкой улыбке, а в глазах сверкает радость. Она подбирает речной камень и точным, сильным ударом бьет рыбу прямо за головой. Та мгновенно перестает сопротивляться — быстрая и безболезненная смерть.

Мои брови взлетают вверх в знак одобрения.

— Кто тебя этому научил?

— Сама научилась. Знаешь ли, у меня было достаточно времени на учебу. Ты удивишься, сколько усилий приложишь к ловле рыбы, когда из еды вокруг — одни колючие ягоды, — говорит она будничным тоном, подбирая еще несколько камней для осмотра.

— Я не про ловлю. Про то, как ее убивать.

Ее руки замирают.

— Мне вовсе не доставляет удовольствия ее убивать. Если ты об этом.

Стыд обжигает заднюю часть шеи.

— Нет. Я не говорил такого. Но большинство людей не додумались бы ударить ее позади глаз. Они бы просто дали ей задохнуться.

Беа качает головой, поднимая камень с острым краем.

— Мне не нравилось смотреть, как они борются за воздух. Выглядело мучительно. Пришлось потратить время, чтобы сообразить, но один точный удар показался самым быстрым и безболезненным способом.

— Да. Так и есть.

Она бредет к берегу, приподнимая юбку одной рукой и держа рыбу в другой.

— Выходит, ты поймала немало рыбы? Разве тебе обязательно есть? — спрашиваю я из любопытства.

Она пожав плечами.

— Вообще-то нет. Мое тело ведь не меняется, помнишь?

Я заставляю себя не опускать взгляд на влажную ткань, облепившую изгибы ее стройной фигуры.

Беа прикусывает губу, проводя острым камнем по брюху рыбы. Кровь сочится сквозь ее пальцы, когда она вытягивает внутренности, и у меня внутри всё переворачивается.

— На, — я делаю шаг вперед, протягивая руку.

— Я сама могу выпотрошить рыбу.

Она смотрит на меня сузившимися глазами, словно я ее оскорбляю, но я просто не могу вынести вида ее и без того перепачканных рук, покрытых свежей горячей кровью. Внутри всё сжимается, и я откашливаюсь.

— Я тоже умею, — бросаю я сухо.

Беа вздыхает и отдает рыбу, пожав плечами.

— Как знаешь.

Она поднимается, смывая кровь в воде, и мой пульс немного замедляется. Повернувшись ко мне спиной, она подбрасывает в костер еще дров.

Я заканчиваю потрошить рыбу и нанизываю ее на прут. Беа протягивает руку, когда я возвращаюсь к огню, но я прохожу мимо, усаживаясь со своей стороны пламени и удерживая рыбу над углями.

Она откидывается назад, изучая меня, пока я медленно вращаю прут.

— Не знала, что ты такой джентльмен, — произносит она с игривой усмешкой, и я прикусываю щеку изнутри. Она издевается надо мной. Она ведь прекрасно знает, что я никакой не джентльмен, ради богинь. Я здесь для того, чтобы убить ее.

Так почему же ты купил ей платье и собрал для ее постели мох? Почему ты жаришь ей рыбу?

Я ощетиниваюсь от собственных мыслей. Я веду себя так, как подобает мужчине — пленница перед тобой или нет.

Впервые я рад, что мой дан правды исчез. Ведь без него я могу хотя бы притвориться, будто не лгу самому себе.

— Дело вовсе не в том, чтобы быть джентльменом, — я медленно поворачиваю рыбу, пытаясь не обращать на нее внимания, но она подается вперед, сверля меня взглядом. Я сглатываю. — Я просто привык заботиться о людях, вот и всё.

Она скрещивает руки на коленях и кладет на них подбородок.

— Вот как? — спрашивает она, явно проявив живой интерес.

Я издаю неопределенный звук, не желая выкладывать о себе больше, чем необходимо.

— Ну же? И о ком же ты заботишься? — настаивает она, хотя выглядит немного нервной. Ее ноги постукивают по земле, а губы плотно сжаты. Думаю, она боится зайти слишком далеко. Боится, что я отступлю назад, разрушив то хрупкое понимание, что возникло между нами с тех пор, как я узнал: она не собиралась никого убивать. Должно быть, это такой соблазн — заполнить тишину разговором после стольких лет одиночества.

Я позволяю себе встретиться с ней взглядом и тут же жалею об этом. Она перестает постукивать ногами, а на ее лице появляется смущение. Она отводит глаза, делая вид, будто изучает собственный подол, и позволяет волосам упасть на лицо, чтобы скрыть румянец.

Мне не нравится, как этот румянец на ее щеках согревает мою грудь. От него в паху начинает покалывать.

Марсайли.

Ее имя обрушивается на меня с внезапной силой, и вина тут же подавляет любые зачатки желания в моей крови.

— Я старший из восьмерых, — говорю я, чувствуя необходимость переключиться на что-то другое.

Ее глаза загораются, а я тяжело вздыхаю.

— Мои родители умерли несколько лет назад, как раз когда родилась моя младшая сестренка. После этого я заботился о братьях и сестрой, пока моя тетя с дядей не переехали ближе, чтобы помочь. Саорси я вырастил практически сам.

Беа улыбается мне так лучезарно, что мне приходится отвести взгляд.

— Держу пари, ты чудесный брат. Представляю, как сильно братья и сестры скучают по тебе.

Горло сжимает от этого комплимента. Я представляю лицо Саорси. Ее пухлые щеки и крошечные ямочки на щеках.

— Не уверен насчет этого. Думаю, большинство из них считают меня слишком непреклонным. Я заставлял их всех заканчивать учебу. Не разрешал им проказничать.

Она смеется, и этот звук пронзает меня прямо между ребрами.

— Разве это так уж ужасно? Брат, который заботится о тебе настолько, что следит за твоей безопасностью и образованием. Ты ведь мог быть как тот муж, которого ты прогнал, Хамиш. Или мог вовсе о них не заботиться.

— Да, пожалуй. Но мои братья и сестры не похожи на меня. Они всегда говорили, что я слишком сурово смотрю на мир. Черное и белое, без каких-либо полутонов.

Она притворяется шокированной, широко раскрывая глаза и прижимая руку к сердцу.

— Да ну. Не может быть.

Я сдерживаю смешок.

— Ага. Они вечно ворчали, когда я наказывал их за проказы. Говорили: какая разница, до или после завтрака подоены коровы и ухожен ли сад.

Беа кивает, пока я говорю, вглядываясь в меня так напряженно, будто пытается заглянуть мне под кожу.

— Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, — произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы — не только в отношении нее, но и во всем остальном, — мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

— Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

— Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

— Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

— Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

— Ты была посвящена ей? — спрашиваю я.

Беа качает головой.

— Нет. Раньше я носила печать Карателя. Хотя я всегда удивлялась, почему меня посвятили одной Судьбе, а оставили на попечение другой. У меня нет ответа.