Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 51

— Давай. Передвигай палатку.

Она хлопает в ладоши, принимая нарочито суровый вид.

Я внутренне ощетиниваюсь на этот приказ, хмурюсь, но в глубине души понимаю, что она права. Без костра я действительно могу околеть, а моя палатка стоит слишком далеко от огня — и от Беи, — чтобы от неё была хоть какая-то польза.

— А где будешь спать ты?

— Если ты расположишься здесь, — она указывает на верхнюю границу своего ложа, — у меня останется место в ногах. Я справлюсь. Завтра наберу ещё мху, сделаю его шире. Даже позволю тебе помочь мне.

Сама мысль о том, что она будет спать на трёхфутовом лоскутке земли на холоде, пока у меня в паре шагов есть мягкая постель, вызывает во мне глухое беспокойство. Пленница она или нет, а это неправильно. Словно я дразню её тем, чего у неё быть не может.

— Со мной всё будет в порядке, — повторяет она, словно прочитав мои мысли. — А вот ты, — она бросает на меня многозначительный взгляд, — не обладаешь даном бессмертия. И даном тепла тоже. Этот холод убьет тебя. И дальше ночью станет только хуже. В ближайшие недели будет ещё холоднее.

Я вздрагиваю от этой перспективы. Долина удерживает ледяную сырость каким-то неестественным образом. Здесь намного холоднее, чем дома или даже чуть дальше в лесу у Дальбазаила. Мое дыхание вырывается облачками пара, и, несмотря на несколько накинутых на плечи одеял, зубы отстукивают чечётку.

Она отходит в сторону, освобождая место и указывая на свой ковёр из мха.

— Давай, — командует она. — Сделай это, пока меня не заставили постирать твою одежду раньше времени.

— А ты бы правда расстроилась, если бы пришлось? — ворчу я, поднимаясь на ноги. В конце концов, я сам говорил ей, что пришёл сюда убить её.

Она вздыхает и встречается со мной взглядом. В её глазах проступает такая печаль и такая честность, что у меня по коже бегут мурашки. Светло-серо-голубые радужки искрятся в отблесках огня, пронзая меня насквозь.

— Да. Расстроилась бы. Я и так причинила слишком много страданий. Мне вовсе не улыбается смотреть, как от них страдают другие — особенно если я могу это предотвратить. Вставай. Пошли, — говорит она так, будто только что не предложила поделиться своим уютом ради моего спасения, и махнула рукой в сторону палатки.

Я снова ощетиниваюсь на этот властный тон, но ворча подчиняюсь. У меня просто нет веского довода, чтобы отказаться.

Впрочем, у меня нет и ответа на вопрос, почему из-за ее предложения мне вдруг хочется найти побольше дров и построить для нее нормальное убежище. Чувство, в котором мне совсем не хочется копаться. Она ведь забрала мои даны, так с какой стати мне трястись над ее комфортом?

Переставить палатку удается быстро. Я ставлю ее именно там, где она подсказала: так, чтобы полог перекрывал ветер со стороны верховья и закрывал чуть больше половины ее постели из мха. Беа помогает мне устроить вещи внутри, а ее тяжелая цепь гулко позвякивает о металлические дуги. Кожа вокруг лодыжки покраснела и воспалилась от постоянного движения, и по спине пробегает неприятный холодок. Может, принести ей еще ивы? Кора поможет снять боль.

Мой походный мешок соскальзывает с импровизированного стола, прерывая мысли, и содержимое разлетается по полу: рыболовные крючки, кожаные ремешки, вяленое мясо и горсть монет. Она молча подбирает каждую вещицу, внимательно разглядывает их, прежде чем бережно сложить обратно в сумку.

Должно быть, она не видела таких простых вещей уже много лет, и на секунду у меня мелькает мысль отдать ей что-нибудь в знак благодарности за помощь.

— Так-то лучше, — хлопает она в ладоши, и ее лицо лучится довольством.

Она права. Разница в температуре поразительная. Жар от костра заполняет палатку почти мгновенно, а плотный брезент отсекает ледяной сквозняк. Я укладываю спальный мешок ближе к огню и набрасываю сверху пару одеял.

Беа одаривает меня робкой улыбкой, заправляя прядь волос за ухо, пока я обустраиваюсь внутри. Я прочищаю гордость, чувствуя, как в груди неприятно сжимается. Она выглядит такой гордой своей идеей, искренне счастливой оттого, что теперь мне будет тепло. И я снова не могу связать воедино образ той, что погубила столько жизней, с этой девушкой. Пусть даже всё это делали ее руки… Все, что я видел от нее здесь — доброта и самоотверженность. Эти две женщины просто не могут быть одним человеком.

И тем не менее — это она.

Мне нельзя об этом забывать.

— Тогда сладких снов, — бросает она вдруг смущенно, переступая через мой мешок. Она ложится на оставшийся клочок самодельной постели, кладет голову на тот самый камень, что служит ей подушкой, и сворачивается калачиком.

Мощный порыв ветра заставляет каркас палатки заскрипеть, завывание снаружи нарастает, и я напрягаюсь.

Ветер не стихает, и против собственной воли я бросаю взгляд на нее.

Она обхватила колени руками, плечи сгорблены, голова опущена — будто силой одной лишь воли пытается удержать остатки тепла. У костра она кажется совсем крошечной. Беззащитной.

Я сжимаю челюсти, перекатываюсь на спину и натягиваю одеяло повыше до самого подбородка. Пытаюсь заглушить голос совести. Эта Прачка видала виды и похуже, причем без всякого дана. Справится. Если температура упадет еще сильнее, а ветер не утихнет, ей, конечно, придется померзнуть, но умереть она все равно не умрет, да и костер у нее есть. То, чего у нее отроду не было.

Еще один порыв яростно бьет по брезентовым стенкам.

Каким-то шестым чувством я ощущаю, как она вздрагивает от холода, даже не глядя в ее сторону.

— Черт побери, — вырывается у меня, и я перекатываюсь на другой бок, спиной к ней. Ее тепло — или его отсутствие — меня не касается. В указаниях Ткачихи не было ни слова о том, чтобы «отыскать способ прикончить Прачку, но убедиться, что убийце при этом тепло и комфортно».

Очередной порыв ветра едва не гасит костер, унося раскаленные угольки во тьму ночи. Я чувствую, как спасительный жар покидает меня, и все тело каменеет.

Нет. Я не встану. Я не потеряю то крошечное тепло, что еще теплится подо мной под одеялами.

Ветер снова взвывает, еще яростнее.

— Побереги меня Судьбы, — шиплю я, сбрасывая с себя одеяло и хватая другое, прежде чем успеваю передумать.

Беа вздрагивает, когда я набрасываю сукно ей на плечи. Ее глаза распахиваются от неожиданности, губы приоткрываются, но я не даю ей заговорить. Мне не нужны ее благодарности или признательность.

Потому что я не должен этого делать. Мне плевать, холодно ей или нет.

— Просто возьми, — рявкаю я. — И на этот раз оставь себе.

Я вкладываю в голос как можно больше властности, заставляя его звучать как приказ и добавляя в каждое слово достаточно яда, чтобы она уловила скрытое предостережение. Я не хочу, чтобы она спорила или благодарила меня. Не желаю продлевать этот момент слабости ни на секунду. У меня входит в привычку раздавать ей одеяла, и я не хочу разбираться в причинах.

— Ладно. Т…

— Спокойной ночи, — резко бросаю я, обрубая любые разговоры.

В ее глазах на мгновение мелькает боль, когда я отворачиваюсь, но мне все равно. Не может быть иначе. Я поступил так, как велит моя честь. Как поступил бы любой порядочный мужчина, не более того.

Я рывком натягиваю одеяла на плечи, кутаюсь поплотнее, чтобы задушить на корню любые мысли о том, почему меня вообще волнует ее холод, и пытаюсь уснуть.

Но покоя нет. Я ворочаюсь с боку на бок, а в желудке оседает уже совсем другая тяжесть. Куда худшая, чем вина за замерзающую Бею, потому что — как ни больно в этом признаваться — я не могу отрицать: Прачка вызывает у меня отклик. И дело не только в той ярости, с которой я сюда явился, хотя она все еще тлеет на дне души.

Дело в сочувствии. В жалости. В эмоциях, которых человек, убивший Марсайли — или кого-либо еще, — абсолютно не заслуживает.

И все же, как я ни стараюсь, вытравить их не получается.

Жалость смешивается с яростью. Отвращение грызет изнутри. Память о Марсайли заслуживает большего.