Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 14

Его пальцы зависают прямо над оружием, но он останавливает себя и вместо этого сжимает руку в кулак — движение, похожее не на нерешительность, а на самоконтроль. Словно импульс пролить кровь был выбит из него годами тренировок.

— Ты она? — наконец произносит он. Его голос глубок. Силен, и его хрицовковатая бархатность почти болезненно отзывается гудением в моих костях.

Я не отвечаю, уверенная, что если попытаюсь заговорить, голос задрожит и выдаст, как сильно я на самом деле боюсь этого странного человека.

— Прачка реки Басил. Прачка. Ты — это она? — Его тон становится ниже.

У вопроса есть очевидный ответ, и мне хочется огрызнуться в ответ. Разве ты видишь здесь других женщин с обагренными кровью руками, прикованных к этому берегу? Я почти выплевываю эту отповедь, но прикусываю язык, когда его глаза темнеют.

— Ты. Это. Она? — Он чеканит каждое слово медленным, выверенным шагом вперед, а его хриплый голос обвивает мое тело и сжимает его — грубый и яростный, требующий ответов. Я сжимаю губы, и на этот раз он все же обнажает свой кинжал. В одно мгновение он оказывается передо мной, а кончик его клинка упирается в то место, где кожа моей шеи встречается с подбородком. Он слегка наклоняет лежащий в руке клинок, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом, и металл царапает горло, когда я сглатываю.

Я отклоняюсь назад, но не могу избежать давления оружия.

— Да, — произношу я, и собственный голос звучит едва слышно. Отрицать это бесполезно. В конце концов, я здесь единственная, кто прикован цепью к этому берегу.

Он смотрит на меня, его челюсть сжата так сильно, что мне кажется, его зубы вот-вот треснут. Его грудь вздымается от частых вдохов, но рука, держащая кинжал, остается неподвижной.

— Кого бы ты ни пытался спасти, я не могу им помочь, — повторяю я.

Мужчина сужает глаза, и его молчание лишь сильнее выводит меня из себя.

— Да. Я достаточно умен, чтобы не ждать помощи от монстров. — Он выплевывает последнее слово, но резко отдергивает кинжал, и я едва не всхлипываю от облегчения. Я так устала от побоев. От того, что являюсь удобной мишенью, куда скорбящие приходят выплеснуть свой гнев.

Он тратит секунду на то, чтобы оценить меня взглядом: его стальные глаза скользят по всему моему телу, пока не добираются до цепи. Взгляд задерживается на том месте, где сочится кровь из раны — манжета врезается все сильнее при каждой попытке вырваться, прорезая кожу так глубоко, что та уже начала срастаться поверх металла. После долгой паузы он поворачивается, сует пальцы в рот и свистит.

— Кого ты зовешь? Зачем ты здесь? — спрашиваю я, оглядывая долину и деревья. Я жду появления новых солдат, но вместо этого из чащи появляется конь, черный как ночь, с переполненными седельными сумами по обеим сторонам.

Даже сквозь страх мои глаза цепляются за сумки. Могут ли предметы, нужные мне для завершения заклинания, быть внутри? Быть может, при нем его имя-подвеска…

Он вытаскивает меч из ножен на седле, и все мысли о заклинании разом улетучиваются из головы. Мое тело пронизывает дрожь, когда в памяти вспыхивает воспоминание о том, как в прошлый раз мне в грудь вонзили меч.

— Если ты собираешься причинить мне боль, давай покончим с этим, — говорю я, и мой голос дрожит. Любые попытки вымолить пощаду в прошлом лишь подстегивали моих мучителей, словно игнорирование моих мольб доставляло им дополнительное удовольствие. Я не хочу этого от мужчины. Особенно когда в нем сосредоточено столько магии и сердце его полно ненависти.

Это видно в каждой черте его лица. В напряжении его позы. То, как этот незнакомец презирает меня, настолько осязаемо, что кажется, будто его ярость обвивает мое сердце и сжимает его, пытаясь остановить его ровный ритм.

— Я не стану причинять тебе боль, — сурово бросает мужчина, вонзая меч в землю и хватая флягу.

Неверие пронизывает меня. Неужели он говорит правду? Он не задавал мне вопросов. Если не для того, чтобы причинить мне боль, то зачем он здесь?

— Ты не станешь… — произношу я, наблюдая за его жесткими, выверенными движениями. Меч все еще слишком близко для моего спокойствия, а я давным-давно усвоила — верить мужчинам на слово нельзя. Я делаю незаметный шаг назад.

Его челюсть напрягается, он трет лоб, но не смотрит на меня.

— Нет никакой доблести в том, чтобы нападать на женщину в оковах.

Это заявление заставляет меня замереть, ведь если он говорит искренне, то он первый за целый век, кто придерживается такого мнения. Меня калечили бессчетное количество раз, и каждый раз нападавший искренне считал свои действия оправданными.

Он наблюдает за мной, делая глоток воды. Его кадык дергается, когда он пьет жадно, а мышцы на шее напрягаются при каждом глотке. Это лишь подчеркивает, насколько он силен. Какую боль он мог бы причинить мне, реши он так поступить. Мужчина закручивает крышку и с глухим стуком бросает бутылку на землю.

Его взгляд останавливается на моей разбитой губе и синяке на виске.

— Что там случилось? — спрашивает он, вытирая рот.

— Помимо того, что сюда пришел еще один мужчина, чтобы избить меня? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, не заставит ли мой гнев его изменить свое решение.

Его губы кривятся в отвращении, и это разжигает огонь глубоко внутри меня. Неужели этим мужчинам, приходящим сюда за местью за то, что находится вне моей власти, никогда не будет мало?

— Что? Зол, что он не сделал со мной чего похуже? Что не убил меня? — добавляю я, и инстинкт самосохранения улетучивается вместе с нахлынувшим раздражением. Что худшего он может мне сделать? Ничего из того, чего я уже не пережила.

Его плечи распрямляются.

— Насколько мне известно, ты, Прачка, не можешь умереть.

Мои легкие сжимаются, и лощина внезапно кажется слишком тесной.

— Кто ты? — снова спрашиваю я, но он молчит, сохраняя вызов во взгляде. Неужели дело в этом? Неужели убийство меня — это вызов для него? — Так вот зачем ты здесь? Чтобы пытать меня, пока я не взмолюсь о смерти, которой у меня быть не может? Убедиться на собственном опыте, правдивы ли слухи о том, что лишь Судьбы способны положить конец моему жалкому подобию жизни?

Тошнота подступает к горлу.

Он скрещивает руки на широкой груди, его мышцы напрягаются и вздуваются, и в голове проносится образ его рук, сжимающихся на моей горле. Он мог бы сломать мне трахею. Нанести настоящий вред, который заживал бы куда дольше, чем синяки. Я выпрямляю спину, когда он не отвечает.

— Если ты здесь именно за этим, так давай, покончи с этим, — говорю я.

Если бы меня можно было убить, взгляд, которым он меня одаривает, наверняка справился бы с этим.

— Давай внесем ясность, — произносит мужчина, наклоняясь так близко, что его нос почти касается моего, и я чувствую тепло его дыхания на щеках. Его жар окутывает меня, но я все равно дрожу. — Я не испытываю сочувствия к убийцам, но пока мне не прикажут причинить тебе вред, я этого не сделаю. Однако мое терпение лопнет, если ты попытаешься навредить мне или кому-то еще. Тебе понятно?

Он не отводит глаз, выпрямляясь во весь рост, а я выдыхаю с дрожью.

— Пока тебе не прикажут… — говорю я, не отступая перед его взглядом, хотя в груди клубится путаница. — Кто может тебе приказать? Кто ты?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Бреннен.

Это всего лишь слово — имя, но почему-то оно звучит как угроза. Мое сердце сжимается, когда он продолжает.

— Меня послали Судьбы.

— Судьбы — что? — заикаюсь я, шок заглушает гнев. Судьбы никогда никого за мной не посылали, так почему же сейчас?

Тошнота подступает к горлу, а оно горит, ведь если они решили убить меня сейчас, я не успею собрать предметы для заклинания, и любой шанс на искупление будет вырван из рук в один миг. И хотя переход в Потусторонний мир — мое заветное желание, я не хочу уходить от их рук.

— Но… почему? — спрашиваю я, задыхаясь.

Мужчина кажется совершенно невозмутимым, одаривая меня лишь ледяным взглядом, который говорит громче любых слов.