Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 11

Если сон и сморит меня, то лишь тогда, когда я смогу лечь на что-нибудь мягкое.

Свернув фартук в подобие чаши, я иду вдоль кромки реки, собирая каждый клочок, какой только удается найти. Моя цепь натягивается примерно на расстоянии двух драконьих длин от того места, где она вбита в огромную каменную плиту, заставляя меня остановиться, и я тоскливо смотрю на зелень, растущую чуть в стороне от досягаемости и словно дразнящую меня. Она бурная и густая, и на ней было бы куда мягче склонить голову, чем на те жалкие хилые обрывки в моем фартуке, сорванные до того, как они успели созреть.

Я хватаю длинную палку, подаваясь вперед, чтобы подцепить острым концом пласт зелено-синего мха. Край его приподнимается, но когда я пытаюсь притянуть его к себе, он отлетает еще дальше, вне досягаемости.

— Арх! — кричу я от досады, швыряя палку так далеко, как только могу, но она пролетает едва ли восьмую часть драконьей длины — моего тела не хватает даже на то, чтобы выплеснуть ярость.

Поднимается ветер, и, выругавшись, я спешу обратно к постели, чтобы сложить пучки мха и вереска до того, как магия, заставляющая меня стирать, повалит меня на колени. Будь я проклята, если позволю реке отнять у меня хоть крохотную крупицу комфорта.

Вода становится мутной, в воздухе витает запах болотного мирта.

Мое сердце пропускает удар, страх покалывает кожу, когда ко мне не приходит ни единого имени. Ни лица в воде, ни причины смерти.

— Нет, — шепчу я дрожащим голосом. — Только не снова.

В считанные мгновения река свирепеет, течение закручивается кругами и водоворотами, а не идет прямо. Со дна поднимается муть, а запах торфа заставляет меня задохнуться.

Мой дракон ревет наверху, а мои руки затягивает в воду, и я готовлюсь к видению, которого, надеюсь, не будет. Одного было достаточно жутко, но еще одно? Дважды — это уже не случайность, которую можно объяснить, а закономерность.

Я борюсь с ощущением кружения головы и кренящегося мира, но в одно мгновение оказываюсь внутри теплого коттеджа. Мой желудок урчит, когда до носа доносится запах рагу. Женщина склонившая колени у очага, поджаривая хрустящий хлеб. У меня во рту выделяется слюна, и на мгновение все, о чем я могу думать, — это жестокость Судеб.

Разве мне было недостаточно проклятия голодать, замерзать и жить жизнью, поглощенной смертью, но при этом никогда не умирать? Должна ли я теперь лицезреть жизни тех, чью смерть приближу очищением их одежд?

Иссекающая истязает меня. Я в этом уверена. Но зачем?

Доносится звук свиста, когда входная дверь открывается. Мелодия царапает память, но я никак не могу ее узнать.

В дом входит высокий мужчина, и женщина поднимается, сияя от радости.

— Пахнет чудесно, — говорит он, наклоняясь и целуя ее в макушку. Она встает, обвивая руками его талию, и нежность в их объятиях заставляет мое сердце сжаться от боли.

— Загнал всех? — спрашивает она, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо в еще открытую дверь. Я прослеживаю за ее взглядом до пустошей за ней, где десятки пушистых, как хлопок, овец усеивают ярко-зеленый пейзаж, а блеяние овец несется по ветру.

— Да. Из-за вчерашнего шторма забор рухнул. Впрочем, пастуший пес их загнал обратно. Кстати о собаке. Куда он делся? — Он выглядывает в дверь.

— Я его не видела. Наверное, изводит кур, — говорит женщина, возвращаясь к очагу и подкладывая еще одно полено. Огонь вспыхивает, и я инстинктивно делаю шаг ближе, жадная до его тепла. Я протягиваю руку, отчаянно желая ощутить восхитительный жар.

Громкий свист заставляет меня вздрогнуть — мужчина подзывает своего питомца. Я отшатываюсь назад, когда в комнату вбегает черно-белая собака с голубыми глазами, направляясь прямо ко мне. Она лает на меня, я отпрыгиваю, и бок моего бедра с размаху врезается в стол. Пара деревянных подсвечника с грохотом падает на пол.

Две пары глаз устремляются на меня, и мужчина делает шаг вперед, заслоняя собой женщину.

— Ты кто т…

Но прежде чем он заканчивает фразу, я снова оказываюсь у реки, а спина ноет от удара о стол. Звук его свиста и ласковые слова, сказанные жене, кружатся в голове.

Они меня видели.

Я коснулась стола.

Как это возможно?

Мое сердце колотится, пока я пытаюсь понять, что происходит. Неужели Иссекающая и впрямь истязает меня, или дело в чем-то другом? Ведь эта смерть вновь кажется жутко неправильной. Я настолько отвлекаюсь, что едва не упускаю проплывающую мимо одежду, но магия проклятия сгибает меня пополам, заставляя ухватиться за нее.

Я не смотрю на одежду, пока стираю ее.

Я не могу вынести мысль о том, кто именно из увиденных мной влюбленных умрет.

Одежда уплывает из моих пальцев, но даже когда она давно опускается в Потусторонний мир, я не могу постичь смысл этого видения.

Эти люди видели меня.

Они заговорили со мной.

Но как? Разве я покидала реку? Мне казалось, что первое видение на холме было больше похоже на сон. Что я перенеслась куда-то лишь в собственных мыслях, но я ведь чувствовала спиной стол. Сбила подсвечники на пол, и собака бросилась прямо на меня.

Но если я была в том коттедже, то как оказалась снова у реки, а цепь натянулась так же туго, как и прежде?

Мой дракон ревет, выписывая крутые петли. Чувствует ли она тоже перемену в воздухе? Ощущение приближающейся грозы, энергию потрескивающей в небе молчания? Должно быть. Она становится все более беспокойной, ее круги с каждым витком сужаются. Все круче и круче она закладывает дуги, свирепо выдыхая пламя, от грохота которого дрожа рябины.

— Как ты думаешь, что происходит, Лолли? — спрашиваю я.

Она ревет, и я выдавливаю из себя смех, пытаясь отмахнуться от тяжелой тревоги, но он звучит хрупко.

— Если ты не назовешь мне свое настоящее имя, мне придется звать тебя так, — говорю я. Она, конечно, не отвечает, но я все равно слежу за ней.

Я настолько сосредоточена на блеске ее переливчатой чешуи на солнце, что едва не пропускаю треск ветки. Шорох заставляет меня вскочить на ноги, лодыжка отзывается болью, а из-под манжеты сочится теплая кровь.

— Кто здесь? — кричу я, выпрямляя спину.

Еще один хруст. Шуршание одежды. Вздох.

Человек.

Кто-то здесь — он здесь.

Меня чуть не вырывает.

— Покажись, — требую я, чувствуя, как в желудке скапливается тревога. Я вглядываюсь в сосны, выискивая любые признаки движения. Неужели это оно? Тот самый человек, о котором предупреждала богиня? Тот, кто вспомнит?

Тот, кого я уничтожила?

Из тени выглядывает белокурая голова, сначала робко, и я задерживаю дыхание.

Но из-за границы леса выходит не мужчина. Это женщина.

Я судорожно вдыхаю, видя ужас в ее зеленых глазах.

Она слишком молода, чтобы знать такой страх.

— Ты Прачка? — спрашивает она дрожащим голосом. Каждые несколько секунд она оглядывается через плечо, ее поза напряжена, словно она готовится бежать.

Я выдыхаю — не от облегчения, что это не тот «он», прихода которого ждала по предупреждению богини, хотя эта мысль и пульсирует где-то на задворках, — а от горя.

Потому что стоящая передо мной женщина избита так жестоко, что под опухолью едва виден ярко-зеленый цвет ее левого глаза. Губа разбита и покрыта корочкой, а на виске и руках синяки цветут, словно цветы. Она не улыбается, но и не плачет.

Она прекрасна под запекшейся кровью и синяками, а ее длинные матово-светлые волосы ниспадают мягкими волнами почти до самого пупка.

— Я, — шепчу я.

Она делает шаг ближе, ее взгляд падает на мою кровоточащую лодыжку. На мгновение между нами проносится понимание — две женщины в боли.

И все же, хотя я, возможно, и заслужила свои страдания, она — нет. Тяжелая печаль комком застревает в горле, сжимая легкие так, что становится трудно дышать.

— У тебя есть вопрос, — мягко произношу я, и она кивает, не сводя с меня глаз. Я протягиваю руку, и она сглатывает, ее брови сдвигаются, когда она делает шаг назад.