Жестокое сердце Тайги (СИ) - Коваль Лина - Страница 50

— Зачем тебе это, девочка? — облокачивается на стойку. — Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.

— У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…

— Спрашивай… — пожимает плечами. — Скажу все, что знаю.

Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.

— Его любила мама?

— Очень. — Эд улыбается. — Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…

— Я тоже из Солнечногорска. — скромно улыбаюсь.

— Вы похожи.

— Да, мне говорили. — склоняю голову набок. — Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?

— Вероятно, потому, что она была такой же. — разводит руками. — Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.

— Я не осуждаю. Что вы?

— Это хорошо.

— Почему он часто жил на базе?

— Потому что отец выставлял его из дома.

— Ребёнка?

— С семи лет, насколько я знаю.

— Почему это не предали огласке?

— Потому что спортивный интернат — это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.

Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.

— Закрытая школа — это понятно. Но лечебница — Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?

— Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.

— Что за бред? — тут же невольно встаю на защиту мужа.

Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать:

— Его к этому грамотно подвели, Саша. И это сделал отец.

— Что? — округляю глаза и не сдерживаю слез.

Как такое может быть?

— Парень стал видеть галлюцинации, у него появились проблемы в команде. Да его почти выгнали. Только потом он заметил, как Загорский подмешивает что-то в его порцию домашней еды…

— Боже… — заслоняю дрожащие губы ладонь. — Поэтому он отказывался?

— Все верно, Саша. Чаще всего Ярослав ест здесь или на базе. Это позволяет ему поддерживать чувство контроля за свое здоровье.

Я вдруг вспоминаю, каким счастливым был последний месяц. Наши завтраки и совместные ужины. Подумать только, это всего лишь еда. То, что доступно миллионам людей и они этого не замечают, для нас — словно высшая степень проявления любви и доверия. Доказательство, что какие бы ни были мотивы, Яр действительно искренне меня полюбил.

— Это ужасно… — всхлипываю я и качаю головой, выталкивая из себя главный вопрос. — Но за что он с ним так? Что ему сделал беззащитный ребёнок? Может быть, он ему неродной?

— Родной.

— Тогда…

— Мы говорили об этом с Юлией, незадолго до ее смерти. Она пришла ко мне сюда, словно желая выговориться, исповедаться перед смертью, потому что в этом городе нельзя доверять даже священникам. Загорский бы тут же узнал. У этого подонка развилась болезненная, даже шизофреническая степень ревности. — говорит Эд, расплескивая злость вокруг. Она же поселяется и в меня. — Когда сын был маленький, все было в порядке, но по мере того, как он рос, ему не нравилось буквально все. Как Ярослав смотрит на маму, как ее обнимает и целует. Этот извращенец во всем видел подвох, грязь, и начал изживать сына всеми возможными способами, а когда общественность начала догадываться — стал умнее и хитрее. Разрешил сыну навещать мать, но выставил лимит.

— Но почему она это терпела? Почему не ушла?

— Слабая была. Творческая натура, слишком добрая… В итоге сама же себя сожрала. Болезнью.

Я уже открыто пальцами собираю слёзы с лица и всхлипываю.

Сколько же в моем муже силы? Сколько силы и света, раз он не дал его погасить тьме?

Меня топит… нет, не жалость. Нежность. Бесконечное море нежности по отношению к собственному мужу.

Мне тут же хочется все исправить. Подарить ему счастье, дом, настоящую семью. Спокойствие, которого он был лишен с раннего возраста.

Но сначала…. я обязана сделать то, что Юлия не смогла. Ведь во мне — как оказалось — тоже много силы. Ему под стать.

— Спасибо огромное, Эд. За то, что все мне рассказали. — отодвигаю нетронутую шаурму и толкаю к себе вторую. — У вас есть ручка?

— Ручка? — он осматривает стол и хватает с кассы. — Держи.

— Отправьте это с курьером. Адрес вы знаете… — возвращаю.

Застегнув пуховик, приглаживаю волосы и накидываю капюшон, когда выхожу на улицу. Наддверный колокольчик звенит в этот раз напряженно, а снег под ногами решительно шуршит, помогая мне подумать.

Мы, солнечногорские, и правда слишком добрые, но ведь у солнца есть и обратная сторона. Оно может обжечь или спалить дотла.

— Наелась? — лениво спрашивать охранник. Тот, кто за рулем. — Теперь едем?

— Едем! — я четко киваю. — Только не домой.

— Куда ещё? — молодой отрывается от экрана.

— В галерею Юлии Загорской!

Глава 52. Освобождение

Зайдя в галерею, вдыхаю теплый по сравнению с улицей воздух и грею замерзшие от волнения руки. Мои горе-охранники все время трутся рядом, но я хладнокровно направляюсь к кассам и склоняюсь перед первым окном.

— Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? — вежливо обращаюсь к светленькой девушке.

— Вы? — она вскакивает со стула.

Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.

— С вами все в порядке, Дания? — я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.

Выгляжу я вполне обычно.

Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.

Ничего не поменялось.

— Я хотела бы посетить галерею! — достаю из кармана мятые деньги.

— Да вы что.… - кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.

Бесит.

— Вам билет не нужен!

— Да? — чувствую себя в психушке.

— Конечно. — тут же нажимает на кнопку.

На турникете загорается зеленая стрелка.

Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.

Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.

Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.

Только камеры под потолком успокаивают.

Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.

Отталкивающее.

Возможно, виной тому — ничего не могу с собой поделать — злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.

Я — другая.

Другая.

За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.