Жестокое сердце Тайги (СИ) - Коваль Лина - Страница 40

— Было бы неплохо… — подмигивает. — Так. Теперь нагрудник… Поторопимся, а то потом будет занятие в спортивной школе. Дети облепят, уже не покататься.

Я послушно поднимаю руки и жду, пока он закончит меня собирать.

Налокотники, защита шеи, футболка.

— А есть что-то после? — спрашиваю, наблюдая, как он застегивает свой потрепанный жизнью нагрудник и просовывает голову в ворот футболки. Такой же, что и на мне.

Разглаживаю номер тринадцать на груди.

— В смысле после?

— После этого? — осматриваю раздевалку и останавливаю взгляд на непонимающем лице.

— Типа… как есть ли жизнь после смерти?

— Нет, — улыбаюсь. — Я про лиги ваши… Что-то ещё есть? Круче… чем сейчас?

— А…. Есть. НХЛ. Национальная хоккейная лига. — Яр нацепляет кепку себе и отворачивает козырек назад.

— Это в Америке, да? Я от Бориса Сергеевича слышала…

— Теперь ты не начинай, — тащит меня на выход, придерживая огромный шлем. — Пора на лед.

Я кое-как двигаю ногами.

— Господи, какое все это тяжелое. — стону. — Чувствую себя деревом. Абсолютно неповоротливым…

— Ты же умная, Учебник. — поддразнивает Тайга, открывая передо мной двери. — Новые занятия развивают нейронные связи. У тебя все получится. Главное — слушайся меня. Ясно?

— Я постараюсь.

— Вот и умница! — склоняется, чтобы поцеловать, но я вовремя уворачиваюсь.

Перед тем как выйти на лед, он водружает на меня шлем, застегивает ремешок под подбородком и вручает перчатки.

— Ну как? — спрашивает, поворачивая к большому зеркалу на стене.

На меня смотрит смешная, почти потерявшаяся в экипировке девочка с большими глазами и высокий, симпатичный молодой человек. Мои кудри выбиваются из-под шлема, щеки стали совсем розовыми, губы приоткрыты. Яр же спокоен как никогда.

— Мы как будто из одной команды, — шепчу, рассматривая нас обоих.

— Мы и есть команда.

Эти слова попадают прямо в сердце. Будто стрела, которая хочет его проткнуть.

Выйдя на лед, я пытаюсь сделать шаг и едва не теряю равновесие. Передвигаться по резиновому покрытию было гораздо проще. Яр заботливо ловит меня за локоть и бережно довозит до бортика.

— Он такой скользкий. — нервничаю страшно.

— Лед? Да ладно… — Загорский смеётся и уезжает.

Раскатка. Кажется, это так у них называется.

Почти разминка.

Его огромные коньки режут поверхность тихим шорохом, а я не могу им не любоваться.

Потом Яр возвращается ко мне и, схватив за обе руки, придерживает.

— Смотри на меня. Не под ноги. На меня. — командует.

— А если я упаду? — волнуюсь страшно.

— Тогда я тебя подниму, и мы поедем дальше. Всего-то… Ты в защите. Ничего не случится.

Смотрю, как он просит — прямо на него. В зеленые глаза, в которых нет ни капли насмешки. Только терпение и уверенность, что у меня получится.

Мои коньки разъезжаются, колени предательски дрожат, руки сами вцепляются в Яра.

— Я не создана для этого. — почти падаю и приземляюсь в его руки. — И как вам все это нравится? Что здесь такого особенного? Не понимаю…

— Ты ещё даже не начала. — тут же командует: — Ноги чуть согни. Спину не зажимай. Вес вперед.

— Это не для меня…

Загорский понимающе улыбается.

— В любом случае я тебя не отпущу.

И я верю.

Сначала Яр катит меня вдоль бортика. Мы делаем полный круг, после которого я начинаю чувствовать опору под ногами.

— Не шагай. Представь, что при каждом движении, будто отталкиваешь лед в сторону.

Он медленно везет меня к центру площадки. Я ещё боюсь, но уже не так отчаянно вжимаюсь в широкие ладони.

— Молодец. Теперь сама.

— Нееет. Яр, пожалуйста. — с визгом умоляю.

— Не будь трусихой!

Я нервно улыбаюсь, и вдруг понимаю, что уже еду.

Сама!

Еду сама!

Пусть и медленно, потому что приходится напрягаться. Шаг за шагом привыкая к этому неустойчивому положению.

И вдруг во мне что-то раскрывается. Я скольжу, улыбаюсь и не могу остановиться.

— Яр! Смотри!

— Отпад! — подбадривает.

Я отталкиваюсь левой ногой и летаю. По-другому и назвать не могу. Преодолеваю один круг, затем второй, третий. В итоге набираю сумасшедшую для себя скорость, которую в итоге сама же не выдерживаю.

В какой-то момент тело теряет равновесие и… я со всей дури врезаюсь в борт.

Больно…

— Саша! — кричит Яр.

Он пытается затормозить передо мной, но торопится, цепляет лезвием лед и сам падает рядом.

— Ты как?

— Терпимо, — с трудом снимаю и отбрасываю шлем.

— Куда ты так понеслась, твою мать? — он ругается и склоняется надо мной, осматривая. — Ты ведь тормозить не умеешь!

— Будто ты умеешь?! — закатываю глаза и облизываю пересохшие губы.

Загорский нагло усмехается и ещё более нагло устраивается сверху. В зеленых глазах мелькает знакомый огонек, которым я любуюсь.

Вокруг нас пустые трибуны арены, над головами куча зажженных ламп, а под нами — холодный лед.

Внутри — восторг.

Или это только у меня?

— Я, кажется, все поняла, — доверчиво шепчу. — Почему ты никогда не говорил, что это так здорово?

— Лучше один раз это почувствовать.

— Это как летать, Ярик! — продолжаю восторгаться. Щеки болят от улыбки.

— Ярик? — удивленно поднимает брови, но я не слышу.

— Все равно, что летать. Мне так понравилось! Кажется, я даже полюблю твой хоккей… — не успеваю договорить.

— Моя ты Золотая. — Загорский наклоняется и нежно меня целует.

Горячими губами по холодному.

А у меня опять…

Сердце.… замирает.

Глава 42. Признание в любви

И я действительно всей душой безусловно влюбляюсь в хоккей. В этот суровый, опасный вид спорта, которым так горит Загорский. Делаю это сама того не осознавая, потому что следующие дни провожу на ледовой арене.

Каждое утро приезжаю к Яру на тренировку, затем мы обедаем где-нибудь в городе — в ресторане или у Эда — и занимаемся моими задачами. К примеру, едем на корт или в библиотеку.

И нет. Чудо не случилось. Загорский не превратился в общительного, болтающего без умолку парня. Он все такой же. Молчаливый, с мрачными замечаниями или неожиданными пошлыми шуточками, немного странный, но всегда внимательный. Каждый раз я жду подвоха или грубости, вроде той, что произошла на заправке. В крайнем случае очередной хитрости, с целью затащить меня в свою квартиру.

Ничего из этого не случается. Вечером — снова лед. Тренировка или игра.

С интересом вникаю во все новое.

Как здесь все устроено и с каким уважением сотрудники и игроки относятся друг к другу. Как много людей задействованы, чтобы двадцать человек выходили на лед и радовали болельщиков победами.

И как важны эти победы тысячам людей, для которых это не просто бег с клюшками.

На играх я впервые вижу человеческие слёзы. Самые настоящие и живые. Обиды или радости. Горькие слёзы поражений или счастливые — побед.

Я вижу, насколько Яр включен в свою «Родину». Как искренне стремится стать первым и как обезоруживающе, натурально злится, когда не получается. Каким беспомощным кажется и насколько радостен момент триумфа.

Его личного триумфа от каждой забитой шайбы, которую он непременно празднует, взмахнув руками и взглянув на мою трибуну. Нескромно, но мне кажется он все их посвящает мне.

А я?

Каждую прожитую его минуту на льду не дышу. Замираю от страха за него и искренне ненавижу соперников, знающих болевые точки Ярика. Я чувствую физическую боль, когда вижу, как он падает на больное колено, и проклинаю всех и вся. Этот спорт, эту жестокость и его нескончаемую силу воли.

Это наваждение какое-то, но меня все больше затягивает в Тайгу.

В самую глубь.

В него.

И если я когда-то, быстро согласившись выйти замуж, влюбилась в красивую обертку, то теперь всей душой врастаю в то, что внутри. В его одержимость, безумие и в то, как Ярослав Загорский умеет любить…