Золотая дорога - Монтгомери Люси Мод - Страница 3

– Очень дурно было с ее стороны обманывать родителей, – чинно вставила Фелисити.

Рассказчица не могла этого отрицать и потому решила ловко обойти этический аспект поступка.

– Я же не рассказываю вам, как Урсуле следовало бы поступать, – веско проговорила она. – Я всего лишь рассказываю, как она в действительности поступила. Конечно, не хочешь – не слушай. Если бы все всегда поступали, как им следует, то мало бы в нашем мире было историй.

Итак, когда Кеннет явился в рощу, вышла именно такая встреча, какую можно себе вообразить, зная, что влюбленные в последний раз целовали друг друга три месяца назад. Так что прошло не меньше получаса, прежде чем Урсула сказала: «О Кеннет, мне нельзя задерживаться, не то меня хватятся. Ты написал в письме, что хочешь поговорить о чем-то важном. О чем же?»

«Новости у меня такие, Урсула: на рассвете в следующую субботу мой корабль „Прекрасная леди“ с капитаном на борту отплывает из Шарлоттауна и направляется в Буэнос-Айрес. В это время года плавание предполагается безопасное, а возвращение гарантировано к следующему маю».

«Кеннет! – вскричала Урсула, побледнев и расплакавшись. – Как ты можешь бросить меня? О, какая жестокость!»

«Да что ты, милая, – рассмеялся Кеннет. – Капитан „Прекрасной леди“ возьмет свою невесту с собой. Мы проведем медовый месяц в открытом море, Урсула, а холодную канадскую зиму – под южными пальмами».

«Ты предлагаешь мне сбежать с тобой, Кеннет?» – изумилась Урсула.

«Да, дорогая, другого выхода нет!»

«Но я не могу, – запротивилась девушка. – Мой отец…»

«А мы с ним не станем советоваться – до поры до времени. Ну же, Урсула, ты понимаешь, что иначе нельзя. Мы оба всегда знали, чем дело кончится. Твой отец никогда не простит мне моего отца. Ты ведь не подведешь? Только подумай, какая долгая разлука ждет нас, если ты отпустишь меня одного в такой долгий рейс! Собери все свое мужество, и пусть себе Таунли и Макнейры предаются заплесневелой взаимной вражде, а мы пойдем к югу на „Прекрасной леди“. У меня уже есть план».

«Расскажи, что за план», – попросила Урсула, вновь обретя способность дышать.

«В „Ручьях“ в пятницу объявлены танцы. Ты приглашена туда, Урсула?»

«Да».

«Хорошо. Я-то нет, но я все-таки приду – в хвойную рощу позади здания, с двумя лошадьми. Когда танцы будут в самом разгаре, улизни тихонько ко мне. Оттуда всего пятнадцать миль до Шарлоттауна, где один священник, мой хороший друг, сразу нас обвенчает. К тому времени, когда танцоры отобьют себе пятки, мы с тобой будем уже на борту судна смеяться над злодейкой-судьбой».

«А что, если я не приду в хвойную рощу?» – задала неуместный вопрос Урсула.

«Если не придешь, я возьму курс на Южную Америку, и лишь через много лет Кеннет Макнейр вернется в родные края».

Может статься, Кеннет чуток преувеличил, но Урсула приняла его слова за чистую монету, и это придало ей решимости. Она согласилась бежать с ним. Да, Фелисити, конечно, это тоже неправильно. Ей следовало бы сказать: «Нет уж, вынь да положь мне пристойную свадьбу дома, и праздник, и шелковое платье, и подружек невесты, и кучу подарков». Но она так не сказала. Она была не такой благоразумной, как Фелисити Кинг.

– Она была бесстыжей девушкой, – ответила Фелисити, обрушивая на давно почившую Урсулу всю ту злость, которую не осмеливалась излить на Рассказчицу.

– Да нет, милая моя Фелисити, она была сильной духом девушкой. И я бы поступила точно так же. Настала пятница, и Урсула принялась наряжаться, скопив в сердце всю свою храбрость. Ей предстояло отправиться в «Ручьи» с дядей и тетей, которые прибыли чуть раньше и собирались ехать на танцевальный вечер в двуколке старого Хью, единственной в то время в Карлайле. Им следовало выехать заранее, чтобы оказаться на месте до темноты, ибо октябрьские ночи беспросветны, а пробираться во тьме по лесным дорогам трудно.

Нарядившись, Урсула оглядела себя в зеркале с чувством большого удовлетворения. Да, Фелисити, тщеславной девицей была наша Урсула, и сто лет спустя этот вид далеко не весь вымер. Причины для тщеславия у нее имелись. На ней было шелковое платье цвета морской волны, доставленное из Англии за год до того и надетое лишь однажды – на рождественский бал в резиденции губернатора. Изящный, плотный, шуршащий шелк, а над ним румяные щечки Урсулы, и сияющие глазки, и густая каштановая шевелюра.

Отвернувшись от зеркала, она вдруг услышала голос отца, громкий и сердитый. Побледнев, Урсула выбежала из комнаты. Ее отец, с покрасневшим от гнева лицом, был на середине лестницы. Внизу, в холле, Урсула увидела свою мачеху, раздосадованную и встревоженную. На пороге стоял Малкольм Рамсэй, живущий по соседству юноша, который неуклюже ухаживал за Урсулой с тех пор, как она подросла. Урсула его терпеть не могла.

«Урсула! – закричал старый Хью. – Иди сюда и скажи этому мошеннику, что он лжет. Он утверждает, будто в прошлый вторник ты встречалась с Кеннетом Макнейром в буковой роще. Скажи, что он лжет! Скажи, что он лжет!»

Урсула не была трусихой. Она кинула на беднягу Рамсэя презрительный взгляд.

«Этот субъект вечно шпионит за всеми и распускает слухи, – сказала она, – но на этот раз он не врет. Я действительно встречалась с Кеннетом Макнейром в прошлый вторник».

«И ты осмеливаешься признаваться в этом прямо мне в лицо! – зарычал старый Хью. – Марш в свою спальню, негодница! Марш в свою спальню – и чтоб ни ногой оттуда! Снимай с себя все это добро. Никаких тебе танцев. Будешь сидеть взаперти, пока я не соизволю тебя выпустить. Нет, ни слова больше! Я тебя силой туда упрячу, если сама не пойдешь. Ступай к себе, да не забудь вязанье прихватить. Займешься делом, вместо того чтобы каблуками в „Ручьях“ стучать!»

И он, взяв со стола в холле недовязанный серый чулок, зашвырнул его в комнату Урсулы. Урсула понимала, что ей придется отправиться вслед за чулком, не то ее сграбастают и потащат в заточение, как капризного ребенка. Так что, одарив напоследок горемыку Рамсэя взглядом, от которого он весь съежился, она проследовала в свою спальню с гордо поднятой головой. В следующее мгновение за ее спиной щелкнул замок. Первым делом Урсула издала крик злости, стыда и разочарования. Это не помогло, так что она принялась мерить комнату шагами. Громыхание выезжающей за ворота коляски, где сидели ее дядя и тетя, ничуть ее не успокоило.

«О, что же делать? – всхлипывала бедняжка. – Кеннет будет вне себя от ярости. Он подумает, что я предала его, и уедет жутко злой. Если бы только отправить ему записку, тогда он бы не бросил меня. Но, кажется, это невозможно – хотя и говорят, что коли есть желание, то и возможность сыщется. О, я сойду с ума! Не будь окно так высоко, я бы выпрыгнула на улицу. Да только переломом ноги или шеи делу не поможешь».

День клонился к вечеру. На закате Урсула услышала стук копыт и подбежала к окну. Эндрю Кинниар из «Ручьев» привязывал лошадь возле двери дома. То был лихой юноша и политический соратник старого Хью. Он, вне всякого сомнения, будет сегодня на танцах. О, если бы только улучить момент и перекинуться с ним парой слов!

Когда гость зашел в дом, Урсула, спешно метнувшись от окна, вдруг споткнулась и чуть не упала – на полу валялся брошенный ее отцом большой клубок серых самопрядных ниток. Мгновение она обиженно взирала на него, а затем, негромко рассмеявшись, быстро схватила и кинулась к столу. Настрочив Кеннету Макнейру короткую записку, Урсула наполовину распустила клубок, приколола булавкой записку к шерсти и снова смотала нить. Серый шарик цвета сумерек, возможно, и не будет замечен, а вот белая бумажка с посланием, свисающая из верхнего окна, точно привлечет чье-нибудь внимание. Затем она тихонько открыла окно и принялась ждать.

Закат почти померк, когда Эндрю наконец вышел. К счастью, старый Хью не стал провожать гостя до дверей. Эндрю принялся отвязывать лошадь, и Урсула бросила в него клубок, да так метко, что он угодил юноше прямо в темечко. Эндрю задрал голову и посмотрел на ее окно. Она высунулась оттуда и предостерегающе приложила палец к губам, а затем указала на клубок и кивнула. Эндрю, несколько озадаченный, поднял клубок, вскочил в седло и поскакал восвояси.