Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 99

Он положил на стол тяжелый, сжатый кулак и покачал головой, рассерженный и разочарованный. Слова он буквально выплевывал, выталкивал через силу, и они жгли ему губы.

— Убить моего старшего сына… — повторил отец очень тихо, себе под нос. — За подобное забирают жизнь.

Выражение его лица в то мгновение напоминало оскал хищника: столь же пугающий и несущий смерть.

А спустя еще одно мгновение все изменилось. Он провел ладонью по лицу, словно сбрасывал напряжение, и когда он посмотрел на меня, я увидел перед собой прежнего Такеши Минамото. Из темных глаз исчез яростный блеск, подбородок больше не напоминал деревянную маску.

— Как Йоко-химэ? — спросил он спокойным, излишне спокойным голосом.

— Отец, сёгун тебе не простит.

Он прищурился, окинул меня цепким взглядом и растянул губы в ухмылке.

— А я не прощу себя, если этот выблядок продолжит дышать.

— В этом нет чести, — добавил я.

— Чести нет в том, чтобы смотреть, как уничтожают твоих детей. Твою семью.

— Я могу вызвать его на поединок. И убить, как полагается.

— Он бешеное, опасное животное. Порошок, который он нюхает, обостряет многие инстинкты. Он делает его сильнее, одновременно разрушая разум. Я запрещаю тебе рисковать, ты слышишь?

Я прикрыл глаза, не желая признавать, что я проиграл этот спор.

— Таро! — он позвал настойчиво. — Отвечай мне.

— Я тебя слышу, — глухо, через силу отозвался я.

Помедлив, он кивнул с тенью удовлетворения на лице.

Я знал о том, что сделал однажды отец — десятилетия назад. Он сам рассказал мне, когда я чуть повзрослел, и он начал брать меня с собой в походы, начал понемногу вовлекать в дела клана.

Много лет назад, здесь же в Камакуре, он убил Дайго-сана, на тот момент главу клана Асакура. Убил тайком, ночью, прокравшись в его покои, словно вор. Убил потому, что не мог остановить никаким иным способом. Убил потому, что тот травил мою мать, и она теряла нерожденных детей…

Он никогда не гордился сделанным, и поведал мне не из чувства гордости.

И теперь он собирался повторить.

А я не мог этого допустить.

Только не во второй раз. Хара[8] разрушается бесчестием. Отец запятнает себя, свой дух. Вновь.

— От Акихито не понесла ни одна из многих женщин, — отец поднялся с едва слышным вздохом и подошел к седзи, вновь прильнув взглядом к погруженному во мрак саду. — За долгие, долгие годы. Следующий на очереди после него — зависимый от порошка безумец. Я лучше отдам вторую руку на отсечение, чем допущу это.

Сказал он очень тихо и веско, и в комнате вдруг стало тяжело дышать.

— Быть может, я совершил тогда ошибку, — он посмотрел на меня. — В последнее время я все чаще думаю, что не должен был отказывать от сёгуната. Тогда бы тебе не пришлось расхлебывать все это, сын.

— О чем ты говоришь?

— Кто станет сёгуном после Акихито? — он ответил вопросом на вопрос, как любил делать, когда я был еще мал.

Но даже тень усмешки стекла с его лица за одно мгновение, и отец вновь посерьезнел.

— Сегодня отправились гонцы ко всем Великим кланам. Суд над предателем должен состояться как можно скорее.

— Это все равно займет недели, а Кенджи сказал, что…

— Кенджи! — отец фыркнул, сузив глаза. — Он должен был остаться и отправить управляющего вместо себя.

— Ты несправедлив к нему, — я встретил его взгляд. — Он не хотел прятаться за чужой спиной, ведь считал себя виноватым. Перед тобой за то, что сохэй зашли на наши земли.

— Глупый мальчишка, — он покачал головой. — Ладно. Довольно об этом. В одном Акихито был прав: уже скоро наступит рассвет, а нам нужен отдых. Новый день будет ничем не лучше предыдущего.

Оттолкнувшись от стены, он подошел ко мне и положил на плечо здоровую руку, чуть сжав. Я склонил голову, чувствуя на душе тяжесть. Обманывать его было непросто.

Вернувшись в свои покои, на рассвете, некрасивыми столбцами иероглифов, ведь я держал кисть в левой руке, я написал прошение на имя сёгуна.

57. На что мы готовы ради любви

Йоко

Я нашла Таро в саду. В окружении трех самураев он стоял в беседке с резной красной крышей на островке посреди пруда, к которому вели четыре мостка со всех берегов, и созерцал природу. Он был не один: рядом с ним с ноги на ногу переступал Кенджи.

Пока я мчалась сюда так быстро, как могла а неудобном кимоно, успела остыть и хорошенько все обдумать. И лишь потому неспешно подошла к нему, а не налетела в порыве чувств и эмоций.

Вести расползлись по дворцу быстро. Таро попросил поединок с Кёсукэ, решив, что не станет дожидаться суда. У него было такое право, и отец не мог ему отказать. А сегодня утром об этом объявили официально. Два спокойных дня было даровано мне с момента, как я вырвалась из грязных рук Ацуми-сана, и вот они подошли к концу.

— Йоко-химэ! — Кенджи заметил меня первым и помахал рукой, приветливо улыбнувшись.

Возможно, не влюбись я в Таро, его младший братишка стал бы моим любимым Минамото. Характер у него удивительным образом был легче, чем у отца и старшего брата.

Таро обернулся и посмотрел на меня, и я проглотила все слова, что жгли язык. Вздохнула и пригладила выбившиеся из тугого пучка волосы. Перевязанная рука с царапиной, оставленной кинжалом Ацуми-сана, ныла. Но, думаю, моя боль и на четверть не была столь сильной, как боль Таро после ранения стрелой в плечо. Дзиро-сан, которого я заходила проведать накануне, объяснил мне, что такое бронебойный наконечник, и от его слов в жилах стыла кровь.

И Таро собрался сражаться!

С такими ранами!

Против безумца Кёсукэ!

Негодуя, я фыркнула, безуспешно пытаясь взять себя в руки. Не при Кенджи. Не при самураях.

— Здравствуй, Йоко, — как ни в чем не бывало улыбнулся мне Таро одними глазами.

Конечно, он догадался, почему я пришла. Но делал вид, словно ничего не случилось!

— Я, пожалуй, оставлю вас, — Кенджи — верх дипломатичности — посмотрел на брата, чуть кивнул мне и легко сбежал по одному из мостков на берег.

От группы самураев отделился мужчина и последовал за ним.

Мы с Таро остались вдвоем. Стиснув зубы, я ступила на деревянную поверхность мостка и приблизилась к нему. Он встречал меня, заведя за спину руки, и в обычном кимоно он вдруг показался мне закованным в броню. Было что-то в его взгляде, в его позе, в том, как он держал голову, как смотрел на меня, как двигался. Все слова из головы улетучились, и захотелось просто подойти к нему и уткнуться лбом в широкую грудь.

Я сдержала себя.

Ему нужно, чтобы в него верили, а не хоронили раньше времени, не лили понапрасну ненужные слезы.

Он мог победить. Он не вызывал бы Кёсукэ, не будь у него надежды победить.

Я стояла перед ним, растерявшись, и молчала, и постепенно взгляд Таро смягчился.

— Я не могу иначе, — сказал он просто и спокойно.

Как будто мне от этого легче!

Пришлось крепко стиснуть кулаки, спрятав руки в длинных рукавах кимоно, и кивнуть.

— Я понимаю, — сказала я, солгав.

Судя по усмешке Таро, мою ложь он легко раскусил.

— Кёсукэ — это как гнилой зуб. Его надо вырвать с корнем, иначе он погубит весь организм.

Я не чувствовала к нему ничего родственного, но меня все равно перевернуло от столь прямой и циничной формулировки. Наверное, со своей стороны Таро был прав. Кёсукэ методично и упорно пытался его погубить все то время, которое я застала в этом мире. А сколько было до того?.. Ему одному известно, в чем в запале клялся мой старший брат. Как угрожал, как обещался убить.

Я подошла к нему вплотную, почти прикоснувшись плечом, и повернулась к воде. Гладь пруда была спокойной и глянцевой, словно зеркало. Ни единая рябь не пробегала по ней, и серыми пятнами на ней отражались тяжелые, свинцовые тучи. Осень в Камакуре выдалась дождливой.

— Если я не сделаю, сделает отец, — Таро с минуту косился на меня, а потом заговорил.