Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 8

Я же внезапно для себя занервничала, не зная, что должна делать. Я ведь даже не помнила, было ли официально объявлено о помолвке.

— Удачной ли была ваша поездка? — я спросила наугад, потому что Таро продолжал стоять рядом со мной и не возвращался к отцу и матери, которые о чем-то беседовали в нескольких шагах от нас.

Он мимолетно нахмурился, но почти мгновенно взял себя в руки.

— Весьма удачной, — соврал он мне. — Даже удалось…

Но дослушать его мне было не суждено. Вдалеке раздался топот лошадиных копыт, а по рядам самураев пробежал нестройный ропот. Сёгун нахмурился, а Акико еще сильнее поджала и без того узкие губы. Я заметила, как скривился в усмешке Такеши и повернулся к воротам спиной, словно они его не интересовали. А спустя несколько мгновений в них въехал всадник.

Конечно же, я узнала его, как только увидела. Один из старших братьев Йоко, второй сын сёгуна.

— Прошу прощения за опоздание, — он резко остановился и дернул поводья, отчего бедное животное едва не встало на дыбы. Потом небрежно спрыгнул на землю, и раскаяние в его голосе не звучало.

На лбу сёгуна залегло несколько новых, жестких складок. Акико порывисто схватила его за руку и стиснула ладонь в своей. Лицо Таро, который, подобно отцу, стоял к воротам спиной, окаменело. Взгляд сделался совершенно непроницаем, лишь на правой щеке несколько раз от напряжения дернулась жилка.

Они не ладили, вихрем пронеслось в голове. Дрались в детстве, вздорили в юношестве, ненавидели друг друга сейчас.

И Йоко с братьями было непросто. Со вторым они как раз больше всего враждовали.

— Матушка! — средний брат, Кёсукэ Татибана, широко раскрыл руки для объятий и шагнул к Акико.

Дернувшись, она бросила испуганный взгляд на побагровевшего мужа.

— Что ты творишь, — тихим, угрожающим шепотом пророкотал он. — Что это за выходка, сын? Прояви уважение к хозяевам поместья!

Все, кто собрался встречать вернувшихся мужчин, смотрели на Кёсукэ и наблюдали за его поведением.

Все, кроме двух. Такеши Минамото смотрел на свою жену, а его старший сын — поверх моей головы куда-то вдаль.

— Наоми, — равнодушным голосом заговорил глава Минамото. — Проводи наших гостей в поместье. Люди устали с дороги.

— Нарамаро-сама, — женщина механически улыбнулась. — Прошу, проходите. Слуги наполнят купели. Отдохните, и после мы соберемся для ужина в вашу честь.

Она повела рукой в сторону главного дома поместья и отступила на шаг назад, поймав взгляд сёгуна.

Я же смотрела на Кёсукэ, который нарочито отворачивался и окидывал скучающим взглядом толпившихся самураев; на бледную до зелени Акико, на Нарамаро, у которого в глазах отпечаталась ярость на собственного сына; на Такеши Минамото, никак не показавшего, что выхода Кёсукэ для него хоть что-то значила; и, наконец, на Таро[1] с застывшим, похожим на маску лицом, и думала о том, что же произошло между ними.

Из-за чего же два клана, еще двадцать лет назад бывшие друг другу вернейшими союзниками, держались теперь лишь на тонком волоске старой дружбы, которая связывала когда-то Такеши и Нарамаро. И на памяти об их третьем друге, отдавшем жизнь во время той войны.

Ужин, ужин, ужин.

Я нервно выстукивала пальцами по собственному бедру, пока, сидя на коленях на татами, ждала, когда Саюри закончит с прической. К предстоящему торжеству я сменила кимоно на более роскошное, но и неудобное: с длинными рукавами-крыльями, которые спускались до самого пола и даже немного ниже, отчего их концы влачились следом, когда я ходила. Пояс-оби Саюри тоже затянула гораздо жестче, и слоев одежды на мне было больше. Помимо нижней рубашки-хададзюбана, меня облачили в еще одну, верхнюю. Такую же белоснежную, но из более плотной ткани. Она стягивала мои движения, и без того ограниченные строгим кимоно, и не позволяла вдохнуть полной грудью. 

Пояс-оби врезался в тело, неудобная пластина натирала спину.

Кажется, я ненавидела кимоно.

Голова начинала болеть из-за той силы, с которой полагалось стягивать волосы в высокую прическу на затылке. Я ойкала от неожиданности, Саюри непрестанно просила прощения, но все туже и туже связывала пряди плотной лентой.

Под конец я едва не расплакалась. Уже начала хлюпать носом, когда пришлось жестко напомнить самой себе, что слезы — непозволительная роскошь в моем положении. Придется терпеть и привыкать. Если я о себе не позабочусь, этого никто не сделает. Акико, кажется, вздохнет с облегчением. Материнской любви я в ней не чувствовала ни на грамм.

Потому пришлось запрокинуть голову и посидеть так несколько минут, пока выступившие на глазах слезы не высохли.

Когда я с трудом, неловко поднялась и провела руками по подолу кимоно, разглаживая складки, а затем выпрямилась, вздернув голову, слезы навернулись уже у Саюри.

— Вы настоящая красавица, Йоко-химэ, — бесхитростно сказала она, и это признание вызвало у меня первую по-настоящему искреннюю улыбку.

— Спасибо, Саюри, — я поблагодарила ее, даже зная, что девочка сильно преувеличивала.

Красивой Йоко не была. Симпатичной — но не более того.

Быть может, мне не стоит так строго судить себя? Ведь найдется множество людей, кто захочет это сделать.

Но и ложь не была выходом.

Так и не разрешив эту дилемму, я вздохнула, вновь улыбнулась растроганной Саюри и вышла из спальни. В коридоре меня поджидал средний брат Йоко в окружении двух самураев.

— Матушка приказала сопроводить тебя на ужин, сестра, — сказал он с ленцой, и я невольно сжала челюсть.

Один лишь вид Кёсукэ вызывал у меня зубную боль, и я не могла разобрать: это моя собственная реакция или отголоски воспоминаний Йоко.

Его выходка во время дневной встречи была вопиющей. Даже по законам моего мира и моего времени, что говорить о Японии двенадцатого века. Я была уверена, что он намеренно задержался и устроил это представление, наплевав на присутствие сёгуна, который был ему еще и отцом, наплевав на нарушение законов гостеприимства, оскорбление клана Минамото; на то, что десятки самураев стали свидетелями его выходки. Наверное, на это у Кёсукэ и был расчет: покрасоваться перед толпой.

Что ж. С этим братцем Йоко надо держать ухо востро.

И я убедилась в этом уже спустя несколько минут.

Мы с Кёсукэ медленно шли по коридорам поместья Минамото: он на полшага впереди. На почтительном расстоянии от нас держались самураи. Я мысленно проклинала брата, который шагал со скоростью черепахи. Он нарочно тянул время. Хотел, чтобы мы вновь опоздали.

Но я не собиралась в этом участвовать.

— Брат, — позвала я спокойным голосом, — не стоит ли нам идти чуть быстрее? Матушка просила не опаздывать.

Казалось, Кёсукэ того и дожидался. Резко развернувшись, он сверкнул глазами и до боли сжал мое запястье. Я попробовала вырваться, но не смогла даже пошевелиться. Он был воином, а я — слабой девчонкой. Потому я лишь повыше задрала голову и посмотрела в его красивое, холеное, но такое отталкивающее лицо.

— Так торопишься к своему недоделанному женишку, а, Йоко? — вкрадчивым шепотом произнес он, подвинувшись почти вплотную и впечатав меня спиной в перегородку-фусума.

Я скосила глаза: самураи замерли в десятке шагов от нас и смотрели в пол. Конечно же, все они прекрасно заметили. И отвернулись. Одергивать сына сёгуна и приходить мне на помощь не собирался никто.

Я вгляделась в темные, почти черные глаза Кёсукэ с неестественно расширенным зрачком и похолодела. Кажется, он был не совсем в себе. Вернее, совсем не в себе — какие-то одурманивающие травы? Напитки? Что в двенадцатом веке принимали в качестве наркотиков?

— Я лишь не хочу расстраивать матушку, — мне пришлось солгать и отвести в сторону взгляд.

Я была не в той позиции, чтобы противостоять брату — сильному, молодому мужчине.

Он криво хмыкнул, и с содроганием я заметила, как напряжены его лицевые мышцы. Его улыбка больше походила на судорогу. Хватка на моем запястье усилилась: больно было даже кости.