Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 78

— Я получил несколько писем, — заговорил сёгун. — От твоих братьев и матери.

— Она рассказала мне правду, — я не видела смысла откладывать этот разговор. — Я знаю, что она мне не мать.

— Она твоя мать, — с нажимом произнес Нарамаро, который, кажется, уже знал, что мне все известно о своем происхождении. — Неважно, что тебя родила другая женщина. Акико тебя воспитала, вырастила…

Я едва не рассмеялась отцу прямо в лицо. Он серьезно это говорил?..

— Она меня ненавидит. Она бросила меня в клетку в подземельях. Об этом тебе тоже написали? — процедила я и кивнула подбородком на три свитка, которые сёгун все крутил в руках.

— Только Акихито, — нехотя признался он, и я фыркнула.

Не удивительно.

— Ты должна ее понять, Йоко. Акико пришлось нелегко, — он усталым жестом потер переносицу и помассировал двумя пальцами глаза.

Сердце кольнула жалость к отцу, но я сразу же прогнала ее.

— Таро-сан меня не похищал. Я сбежала сама. После того, как посидела несколько дней в подземельях. А потом Кёсукэ едва не утопил меня в реке, и наша встреча с женихом была чудом, — на одном дыхании выпалила я, и Нарамаро бросил на меня быстрый взгляд.

Он вновь покачал вверх-вниз рукой, в которой удерживал свитки, словно взвешивал их.

— Она нашла мне какого-то старика в женихи. Хотела насильно выдать замуж, пока во дворце не было тебя и Акихито. А до этого кто-то отправил из дворца лживое письмо, из-за которого Минамото разделились, и Таро-сан чуть не угодил в ловушку…

— Довольно! — сёгун повысил голос, хотя еще минуту назад говорил со мной спокойно. — Не лезь туда, куда не следует. Политика тебя не касается.

Я закусила щеки, призвав на помощь все свое самообладание.

— Как ты не понимаешь! Ведь она ненавидит Минамото! Она сама рассказала мне об этом. Она упивалась мыслью о смерти Таро, ведь все думали, что он угодил в ловушку к сохэй…

— Йоко, замолчи! — отец сжал кулак, смяв свитки, и резким, хлестким движением отбросил их куда-то в угол.

Он побледнел от ярости. Его ладони дрожали, грудь вздымалась так, словно после быстрого бега.

— Никогда, слышишь, больше никогда не смей говорить такие вещи о матери!

— Она мне не мать!

Он замахнулся, чтобы ударить, но я отпрянула назад, и его рука со свистом рассекла воздух. Сёгун шумно выругался и впился в меня яростным взглядом. Я же, наоборот, как-то разом остыла и успокоилась. Все смотрела на его ладонь, застывшую в неестественном положении, и не могла поверить в то, что отец действительно намеревался отвесить мне пощечину.

— За что ты хотел меня ударить? За правду?

Сёгун взревел и повернулся ко мне спиной. Полы его длинного плаща шумно хлестнули воздух.

— Ты — всего лишь глупая, вздорная девчонка. Ты ничего не смыслишь ни в политике, ни в том, что произошло, — сообщила мне напряженная спина отца.

Я усмехнулась с горечью, которую не стала скрывать.

— Не нужны никакие особенные знания, отец, чтобы понять, что другой человек пытается сжить тебя со свету.

— Хватит, я не желаю больше слышать никаких обвинений в адрес ма… Акико!

— Ну, как же ты не видишь?! — с отчаянием воскликнула я, хрустнув сцепленными в замок пальцами. — Это ты слепец, ты, а не я! Я была бы уже мертва, если бы не помощь Таро-сана… Что написали тебе Акико и Кёсукэ? В их словах нет ни капли правды, одна ложь, ложь, ложь!

— Мальчишка угрожал твоему брату смертью!

— Он пытался утопить меня в реке! Он преследовал меня в лесу и загнал в угол, заставив войти в бурный поток… я едва не умерла там!

Я отшатнулась от отца, безуспешно вглядываясь в его лицо и пытаясь найти в глазах намек на то, что он слушал меня и слышал.

Тщетно. Мои слова разбивались о стену, которую он выстроил внутри себя. Стену, состоящую из лжи и наговоров Акико, из наветов Кёсукэ. Из яда, что выделяли они оба. Смертельная отрава проникла в разум отца и полностью им завладела. Он не мыслил трезво и здраво, просто не мог. Гораздо приятнее было обманываться, чем смело посмотреть правде в глаза и признать, что жена способна на коварство, подлость и предательство.

Я горько закусила губу и покачала головой. Тщетно. Все мои усилия тщетны.

— Покушение на жизнь моего сына — это измена! — вновь взревел отец.

Мне стало еще горше.

— Да? — прошептала я тихо. — А на жизнь дочери, отец? На жизнь дочери — это что? Измена? Или можно, ведь дочь — бастард?

— Не смей произносить это слово, — процедил Нарамаро. — Ты моя дочь, и я не желаю больше слышать…

— Тогда призови их к ответу. Если я твоя дочь, призови к ответу тех, кто пытался меня убить… — и я бросила выразительный взгляд на те самые письма от Акико и Кёсукэ, что валялись на циновках возле ног отца.

Он промолчал. В оглушительной, тяжелой тишине я усмехнулась со всей циничностью, на которую была способна, развернулась и покинула шатер, даже не спросив разрешения. Впрочем, и задерживать меня отец не стал.

Вот и все.

С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.

А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.

Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его — лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!

Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…

Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.

Но моему желанию не суждено было сбыться.

— Йоко-химэ? — безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. — Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?

Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.

43. Отец и сын

Когда я стоял, склонившись перед сёгуном, и ждал его решения, то малодушно старался не смотреть на отца. Этот момент повторялся не в первый и даже не в десятый раз: я сцепился с Кёсукэ, и теперь Нарамаро-сан был вынужден разбираться с нашей стычкой.

В детстве драки заканчивались разбитыми носами и синяками. Теперь же ставки резко выросли, как и мы сами, и меня обвиняли в похищении дочери сёгуна.

Зато отец смотрел на меня неотрывно, и его хлесткий, прямой взгляд прожигал меня до нутра. Что он чувствовал, видя своего старшего сына и наследника в шаге от пропасти? Зная, что вмешаться сейчас будет подобно подписанию смертного приговора? Для меня. Я кожей ощущал, как раз за разом он возвращался к моему лицу, к свежему шраму, что едва не разрубил мне надвое глаз.

Йоко стояла где-то позади, и я был готов поклясться, что спиной чувствовал ее беспокойство и тревогу. Она пообещала смолчать, что бы сейчас ни случилось, и я ей верил.

Сам я не чувствовал ничего. Меня учили очищать свой разум, когда предстояло важное дело, освобождать голову от дурных мыслей. Я уже ничего не мог поделать: лишь стоять и ждать решения сёгуна.

Вокруг было так тихо. Я помнил такую тишину лишь в последние минуты перед большими сражениями: когда два войска застыли друг напротив друга, и давно закончены все приготовления, и обнажены катаны, и натянуты тугие луки, и мужчины, готовые броситься в атаку, лишь ждут приказа. В такие моменты было слышно жужжание самой маленькой мошки высоко в небе.