Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 69

Невольно я снова посмотрел на Йоко.

Что же с тобой случилось?..

— Вели поставить мне палатку вместо навеса. Пусть согреют большой котел воды. И пришли ко мне лекаря, — сказал я, совладав в гневом.

— Конечно, господин, — Мамору-сан кивнул и, повиновавшись моему жесту, ушел.

Йоко выглядела очень бледной. Я сжал в руках ее холодные ладони и попытался согреть их дыханием. Ее одежда отсырела. Накануне шел дождь, и выходило, что она провела без сознания больше суток? 

Как она оказалась одна посреди леса? Почему одета как мужчина? Я видел разорванные крепления для ножен на ее поясе. Она носила катану?…

Опомнившись, я поспешно стянул с себя плащ и укрыл им ее.

— Йоко, — позвал негромко. — Йоко, ты меня слышишь?

Она никак не откликнулась. Лишь тихо застонала и заметалась на футоне. Ее лицо исказилось от страха, брови сошлись на переносице, бледные до синевы губы задрожали.

— Не бойся, не бойся. Теперь ты со мной, — я приподнял ее за плечи и прижал к себе, плотнее закутав в плащ.

Ее голова безвольно повисла, и я уложил ее на сгиб локтя.

Совсем не так я представлял себе встречу с невестой.

Мимолетным поцелуем я коснулся ее ледяного лба. Она судорожно, резко вздохнула, но не очнулась.

Когда палатка была готова, а вода — нагрета, я взял Йоко на руки и пронес через весь лагерь к месту ночлега. Самураи опускали головы и отворачивались, но я мог с легкостью представить, какие их одолевали мысли.

Почтительно поклонившись, лекарь вошел в палатку следом за мной. Внутри я бережно уложил Йоко на футон и ступил в сторону, чтобы он мог ее осмотреть. Я внимательно следил за тем, как он коснулся ее запястий и приложил два пальца к шее, измеряя пульс. Осмотрев ее голову и не найдя видимых следов ран, он повернулся ко мне.

— Госпожа замерзла и переутомилась. Ее нужно согреть, и как можно скорее…

— Довольно, — я оборвал его и мотнул головой в сторону навеса. — Ступай. Я все сделаю сам.

Когда он, пятясь, вышел, я занял его место рядом с Йоко. Я знал, как нужно ухаживать за ранеными. Отец позаботился, чтобы меня обучили этому. Я распорол на ней одежду: слой за слоем я стащил с нее и отбросил в сторону мокрую, пропитавшуюся запахом плесени ткань, пока на ней не остался лишь слой бинтов, туго сдавливающих грудь, и тонкая нижняя рубашка из полупрозрачного шелка. Ее я также снял с нее через голову.

Смочив тряпицу в горячей воде, я принялся смывать грязь с Йоко, водя по ее телу мягкой тканью. Внутри вспыхнуло вожделение, которое я почти сразу же сумел подавить. Я хотел овладеть Йоко, даже видя ее столь измученной и изнуренной. Мне было плевать и на грязь, и на одежду, в которой она передо мной предстала. Но прикоснуться к ней сейчас было недостойно мужчины, недостойно самурая.

И я сделал лишь то, что был должен: омыл ее, насколько позволяли скупые условия походного лагеря, облачил в свою запасную одежду, уложил на футон и укрыл двумя плащами, чтобы она согрелась.

Когда я вышел из палатки, перед глазами все еще стоял образ хрупкого, обнаженного тела женщины, которую я желал несмотря ни на что. Ее ладони, мягкость которых я хорошо помнил, были стесаны. Содраны до кровавых мозолей. Руки, бедра и спина были покрыты синяками, ссадинами и царапинами. Левое запястье чуть опухло, зарождая мысли о вывихе.

То, какой ее нашли, и то, в чем ее нашли, порождало определенные мысли. Йоко убегала. Только вот от кого?

— Мы задержимся здесь, — сказал я Мамору-сану, встретив его недалеко от палатки. — Пока Йоко-химэ не очнется. И ей не станет лучше.

— Нужно дать знать вашему отцу.

— Нет, — я мотнул головой. — Никто не будет ничего знать, пока она не очнется и я не услышу, что случилось, из первых уст.

Мамору-сан был явно не согласен, но спорить не стал. К этому времени мы не получили ответ ни на одно послание, отправленное отцу. Я даже не был уверен, что они дошли до него. Что попали в нужные руки.

— Я хочу, чтобы ты лично отправился к Томоэ, — немного погодя сказал я. — То, что происходит… нам понадобятся еще люди. Столько, сколько она может дать. Расскажешь Томоэ обо всем, кроме Йоко. Про ложное письмо из Камакуры и ловушку, которую нам устроили сохэй. Монахов нужно где-то держать… Мы не можем таскаться с ними по всей стране…

— Разве вы не направлялись в Камакуру, господин? — спросил Мамору-сан, потирая переносицу и хмурясь.

— Направлялся, — я хмыкнул. — До того, как встретил свою невесту, оттуда сбежавшую.

Мы оба замолчали. Я почувствовал практически непреодолимое желание вернуться в палатку и снова взглянуть на Йоко. Потребовалось приложить усилие, чтобы заставить себя остаться на месте. Слепо следовать зову чувств не лучшая затея, когда есть вещи, которые я должен сделать в первую очередь.

— Я выдвинусь на рассвете, господин, — Мамору-сан нарушил тишину. — Я думаю, это очень хороший план.

Ухмылка искривила мои губы, и я спросил.

— Ты бы сказал такое моему отцу?

Он моргнул, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать суть моего вопроса. Затем его взгляд чуть дрогнул, и он отвел его в сторону.

— Нет, — отозвался он глухо. — Не сказал бы.

— Вот и мне впредь не говори, — я повел плечами и ушел, оставив Мамору-сана в одиночестве.

Прежде, чем вернуться в палатку, я обошел лагерь, переговорив с дозорными, и постоял рядом с местом, где по-прежнему связанные сидели пленные монахи-сохэй. Больше они не говорили: ни слова с того дня, когда мы столкнулись с взбунтовавшимися крестьянами. Чем больше проходило времени, тем отчетливее чувствовался в воздухе запах надвигавшейся бури. Я не знал, что расскажет Йоко, но точно знал, что после ее слов напряжение лишь усилится. Теперь я вновь сомневался — уже в который раз — так уж ли хороша пришедшая мне в голову мысль отправиться в Камакуру.

Быть может, для начала мне стоило отыскать и встретиться с отцом?

Тем более теперь. Когда Йоко была в моих руках.

Захватив рис и лепешки, я вернулся в палатку. За время, пока меня не было, она, казалось, даже не шевелилась. Так и лежала, плотно укутанная, и лишь щеки слегка порозовели, перестав казаться мертвенно-бледными.

Я счел, что это хороший знак.

Я не смог ни напоить ее, ни покормить ее. Наскоро перекусив, я лег рядом с ней на футон и крепко прижал к себе, даже сквозь слой одежды чувствуя ее жар.

Поверить, что я не сплю, было сложно. Что Йоко — пусть истощенная, но живая — лежала рядом со мной, и я мог вдыхать ее запах. Это все казалось наваждением. Сладким мороком, что вот-вот развеется, стоило мне открыть глаза.

Что она перенесла? Что вынудило ее бежать? Что с ней случилось?..

Ночью я проснулся, словно от толчка. С закрытыми глазами нащупал рукоять катаны, которую всегда держал при себе, когда услышал, как Йоко тихо застонала. Я резко сел на футоне и огляделся: в палатке мы находились одни, а моя невеста замерзла. Ее тело сотрясала крупная дрожь, несмотря на то, что она была по-прежнему накрыта двумя плащами. Ее зубы громко клацали друг о друга.

Я сграбастал ее одной рукой и притянул к себе поближе, чтобы согреть, но это не помогло. Йоко продолжала мерзнуть, находясь в своем бессознательном кошмаре. Лишь когда я раздел ее и разделся сам, и прижал к себе кожа к коже, накрыв нас обоих одним плащом, она чуть затихла. Поначалу, когда я только дотронулся до нее, она отпрянула и начала сопротивляться. Успокоилась, лишь услышав мой голос. Могла ли она узнать его даже без сознания?..

Вскоре Йоко задышала гораздо ровнее, уткнувшись носом мне в плечо. Она перестала стонать и всхлипывать, перестала мелко дрожать, наконец пригревшись и успокоившись.

В окутавшей нас, словно коконом, тишине, я слышал оглушительный стук собственного сердца. Близость нагой и желанной женщины кружила голову покрепче сакэ. В тысячный раз пришлось жестко обуздать собственные инстинкты. И далось мне это непросто. Стоило лишь вдохнуть ее запах, увидеть, как бьется на шее жилка, случайным касанием задеть грудь или бедра, как тяжелое, густое желание возвращалось с удвоенной силой.