Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 66

— Далеко ты собрался на ночь глядя, Тадааки-сан?

Мы подошли к первым воротам, и я задержала дыхание. Краем глаза я успела заметить три фигуры, подошедших к нам, и поспешно уткнулась в землю.

— Да еще и не один.

— Да вот, сестра племянника прислала, — мужчина довольно естественно развел руками и, оглянувшись, крепко стиснул мое плечо. — Буду его потихоньку учить. А сейчас хочу показать Камакуру.

— Больно мелковат, — голос, сдобренный неприятным, гниловатым дыханием, раздался прямо у меня над ухом.

Я с трудом не вздрогнула. Я была уверена, что бешеное биение моего сердца слышно далеко вокруг.

— Откормлю, — чуть принужденно хохотнул Тадааки-сан и потянул меня в свою сторону.

Я послушно шагнула, но все тот же голос меня остановил.

— А племянник у тебя что, немой? — уже чуть напряженнее спросил он.

— Хиро, что ты прицепился без повода к уважаемому самураю? Оставь его и мальчишку в покое, и идем, — кто-то попытался его вразумить, но безрезультатно.

— Он почтительный и скромный. Впервые выехал куда-то дальше дома. Привыкает понемногу, — Тадааки-сан старался говорить весело и малость безразлично, но проскальзывающие в словах железные нотки порой его выдавали.

— Ну, поприветствовать нас, как полагается, он же может? — самурай по имени Хиро никак не унимался.

Я почувствовала, как в горле пересохло, и вспотели ладони из-за страха.

— Эй, парень, или ты глухой? — он вроде бы по-дружески пихнул меня кулаком в плечо, но от силы удара я подалась назад и отступила на два шага.

Стражники захохотали.

— И ты собрался делать из него самурая? — судя по голосу, Хиро утирал слезы. — Да его же ветром сдует… Ты подумай, Тадааки-сан! Может, еще не поздно отправить эту девчонку к сестре и найти себе в ученики более достойного юношу!

Пока я внутренне то обливалась потом, то холодела от боязни быть разоблаченной, мой спутник посмеялся натужным, искусственным смехом.

— Хе-хе, — он развел руками. — Ничего не поделаешь. Кровь есть кровь. Но я из него эту дурь безвольную выбью, — и Тадааки-сан под всеобщий хохот сграбастал меня ладонью за шею под затылком и толкнул перед собой. — Пошел, пошел, позорище рода!

Жгучая кровь прилила к щекам, словно я и впрямь была юношей, которым притворялась. Запутавшись в ногах, я уныло поплелась вперед, сопровождаемая раскатами надменного, самодовольного смеха.

— Простите, госпожа, — повинился самурай, как только мы отошли от ворот на значительное расстояние. — Иначе было нельзя.

Я кивнула, борясь со слезами, сдавившими горло. Украдкой погладила кобылу по умной морде, когда та чуть боднула меня лбом в плечо. Жаль, мне совсем нечего было ей дать.

Оставшиеся двое ворот мы прошли гораздо легче, чем самые первые. На меня все еще смотрели с косыми усмешками, но больше уже никто не пытался заговорить. Все общение стражников приходилось на Тадааки-сана, который продолжал мастерски отшучиваться и перебрасываться невинными, ничего не значащими фразами.

Чем больше я за ним наблюдала, тем понятнее становилось, что мужчина идеально подходил для роли, которую исполнял. Шпион клана Минамото.

Мы все дальше и дальше отдалялись от верхнего дворца, и пейзажи становились уже не такими роскошными. Теперь нас окружали скромные, небольшие минка — домики для слуг и самураев. Я видела также множество хозяйственных построек для хранения риса и припасов на зиму.

Солнце медленно всходило прямо напротив нас, постепенно освещая макушку холма и спускаясь все ниже и ниже, пока его самые яркие, первые лучи не начали слепить глаза. Когда мы миновали третьи и самые последние ворота, я смогла, наконец, выдохнуть, а вот Тадааки-сан выглядел озабоченным. Он отвел лошадей от дороги и обернулся через плечо. Задрав голову, он посмотрел на вершину холма. Сквозь густую зелень внизу виднелись лишь два высоких, резных столба и темно-алая створка ворот.

— Нужно спешить, госпожа, — сказал он, подсаживая меня в седло. — Утро уже наступило, ваше исчезновение скоро обнаружат.

— Хорошо, — я стиснула в кулаках поводья, испуганно смотря на расстояние до земли.

В надежном кольце рук Таро, ощущая спиной его твердую грудь, я чувствовала себя верхом гораздо, гораздо увереннее. Вздохнув, я несмело толкнула кобылу коленями, и она послушно потрусила следом за Тадааки-саном. Ножны с катаной по-прежнему мешались при каждом движении и так и норовили за что-нибудь зацепиться. Непривычная мужская одежда из грубой ткани начала натирать кожу.

Утренние улочки Камакуры уже заполонили люди, спешащие по своим заботам и нуждам. На кимоно многих я узнала нашивки дворца сёгуна: они были слугами. Немало повстречалось нам также и самураев, и каждый раз я вздрагивала и застывала на несколько мгновений в неестественной позе. Мне казалось, на лбу у меня ярко горит надпись: ОБМАНЩИЦА.

Мы едва успели покинуть территорию Камакуры, и я любовалась заливом Кагами, когда прозвучал протяжный, густой звук рога. Он разнесся на многие километры вокруг, и редкие повстречавшиеся нам рыбаки повернули голову в сторону дворца, все как один. Тадааки-сан выпрямился, жестче перехватил поводья и обернулся ко мне.

— Нужно спешить, — сказал он тихо и подстегнул своего коня.

Моя кобыла заспешила следом, и я вцепилась в поводья, молясь лишь о том, чтобы не выскочить из седла. Меня трясло и подбрасывало, и шатало из стороны в сторону, словно куль с мукой, но времени на уроки изящной езды верхом у нас не было. Тадааки-сан задавал все более быстрый темп, и вскоре лошади уже шли галопом. На одном из прыжков я неудачно раскрыла рот, клацнула зубами и прикусила язык до крови, и теперь неприятный металлический привкус наполнил рот. Из-за него вернулась тошнота, которой я не чувствовала уже несколько дней.

С широкой дороги мы свернули на более узкую, терявшуюся в тени деревьев небольшого леса. Промчались по ней, под удивленные взгляды крестьян миновали поселение, оставив за собой облако пыли, и снова вернулись на дорогу, с которой съехали. Тадааки-сан пытался запутать следы. Мы постоянно петляли, несколько раз даже возвращались назад, пересекли в трех местах один ручей, проскакали даже по рисовым полям, чем, я уверена, привлекли к себе немало проклятий людей, что обрабатывали на них посевы.

Моя одежда была заляпана грязью и испачкана пылью. Штаны и края длинного плаща промокли от воды; волосы растрепались из-за быстрой скачки. Я отбила себе бедра и ягодицы и, кажется, натерла мозоли и на ногах, и на руках, когда слишком сильно стискивала поводья.

К моменту, когда Тадааки-сан чуть замедлился, и мы сбавили ход, вернувшись на широкую дорогу, что пролегала по лесу, я чувствовала себя вымотанной, словно сама, подобно крестьянам, пахала на полях весь день. Но во взгляде старого самурая не было и капли сострадания. Лишь обеспокоенность.

— Я думал, мы продвинемся дальше, — только и сказал он, уже в которой раз обернувшись назад.

Я проглотила все свои жалобы и подула на лицо, чтобы смахнуть со лба растрепавшиеся черные пряди.

Привалов у нас не было аж до полудня. Я была уже в полуобморочном состоянии, когда Тадааки-сан, наконец, повернул в небольшую рощицу, что проглядывалась сквозь деревья. На землю я буквально сползла и несколько минут в оцепенении сидела на траве, пока самурай не всунул в мои дрожащие руки бурдюк с прохладной водой.

— Нужно потерпеть, госпожа, — будничным тоном сказал он.

— Я и так терплю, — вяло огрызнулась я, сделав несколько жадных глотков.

Нужно спешить, нужно терпеть — вот и все, что говорил мне Тадааки-сан. И впрямь выходило, что ничего превыше долга для самурая не существовало.

— Как вы начали служить Такеши-саме? — спросила я, с наслаждением разминая затекшую спину.

Мужчина, который ослаблял крепления на седле, быстро обернулся и глянул на меня через плечо.

— Я сам к нему пришел. Почти пятнадцать лет назад.

— Почему?

— Не хотел больше служить сёгуну.