Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 52

— Довольно на сегодня, — сказал отец, побарабанив рукой по столу. — Мы отправляемся завтра на рассвете.

Он встал, и я поднялся следом, успев перехватить многозначительный взгляд Томоэ.

— Пройдемся, — сказал отец, когда самураи закрыли за нами двери.

Я кивнул, хотя его слова не были просьбой, и мы направились в сад. Вечерело, и небо было раскрашено алыми красками грядущего заката.

Я покосился на отца, когда он остановился неподалеку от главного дома поместья и, прищурившись, посмотрел куда-то вдаль.

— Своих сыновей он оставляет в столице, — он заговорил совсем не о том, чего я ожидал, и потому я опешил и не сразу понял, что он имел в виду.

Единственную руку отец сжал в кулак.

— Это к лучшему, — я хмыкнул. — Я рад, что не встречу Кёсукэ. Провести с ним несколько недель в осаде — что может быть хуже?

Губы отца дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Мне не нравится это восстание, — он вновь нахмурился. — И мне не нравится, что приказ сёгуна отправляет нас обоих как можно дальше от Камакуры.

— Мне тоже, — я скрипнул зубами, и он поморщился.

— Сейчас не время для чувств, — сказал он жестко, но я был его сыном и давно привык к тому, что и как говорил отец. Он чуть повернулся, и железная хватка его единственной руки сомкнулась на моем запястье.

— Таро, — голос по жесткости мог сравниться с каленым железом. — Она — всего лишь твоя невеста…

Я вскинул на него взгляд, и отец не договорил. Замолчал на полуслове, а потом стиснул губы и едва заметно покачал головой.

— За ней присмотрят в Камакуре, — сказал он некоторое время спустя. — Она не будет одна.

Этого мало. Этого чудовищно мало. Но сейчас я ничего не мог поделать. Нарушение приказа сёгуна приравнивается к измене. А за нее наказание одно — сэппуку.[6]

— Будь осторожен, — я вновь покосился на отца — хмурого, мрачного, задумчивого.

Его что-то явно тревожило, иначе он не стал бы говорить мне такие вещи. В последний раз об осторожности я слышал от него, еще когда был совсем мальчишкой.

— Томоэ ведь права: приказ Нарамаро недальновиден, и я не могу понять: это чья-то оплошность или злое намерение?

Очень скоро я узнаю ответ на этот вопрос.

32. Западня

Я наблюдала за течением жизни в Камакуре и все лучше понимала решение Такеши Минамото отказаться от почетного титула первого советника сёгуна и его желание вернуться в родовое поместье.

Грызня между министрами, советниками и самураями могла свести с ума кого угодно. Наверное, именно жизнь в столице сильнее прочего повлияла и на отца, и на мачеху. На то, как они изменились за годы, проведенные в Камакуре. На то, какие решения они принимали. Как использовали собственных детей в качестве разменных монет и ничуть этого не стыдились.

А ведь я видела лишь малую часть всей этой возни, и многое мне попросту было недоступно. Иногда мне о чем-то рассказывал Акихито, но чаще всего все было понятно и без слов — стоило лишь взглянуть на его уставшее, измученное лицо.

Подавление восстания требовало денег. Как и строительство новых кораблей. Как и многое, многое другое. Денег, которых в казне не было. Ведь отец неспроста назначил монастырям неподъемные подати, из-за которых те и вспыхнули. Пустующую казну следовало пополнять.

До того, как попасть во дворец, я наивно думала, что в этом месте смогу найти ответы на все свои вопросы, но оказалось, что здесь я была гораздо не свободнее, чем где-либо еще. Помня о предостережении Акихито, я больше не донимала служанок вопросами. Не хотела потерять доверие единственного человека, который неплохо ко мне относился.

Я не знала, чем себя занять. Акико полностью погрузилась в плетение интриг и почти никак мне не докучала. Она и Ацуми-сан постоянно с кем-то встречались: будь то советники или министры, и я недоумевала, почему Акихито это разрешал. Он же, как никто, знал, на что способна его мать.

От скуки я проводила много времени на свежем воздухе, гуляя по огромной территории дворца. Однажды я сильно углубилась в сад, пойдя по заросшей травой тропинке, и набрела на старый, уже порядком обветшавший храм. Он был похож скорее на небольшой каменный алтарь, находившийся на возвышении. К нему вела вымощенная брусчаткой дорожка, такая старая, что сквозь камни уже проросла трава. Несколько ступеней были обломаны, у нескольких — скошены углы.

Над камнем, служившим местом для подношений богам, возвышался деревянный навес: некогда алый, но сильно выцветший от времени. Место казалось давно заброшенным и оставленным, но на земле возле камня стояла масляная лампа и лежали свежие сорванные цветы.

— Что это за место? — я повернулась к запыхавшейся Саюри, которая была вынуждена всюду следовать за мной.

Она замялась с ответом, а потом нехотя произнесла.

— Слуги говорят, что порой здесь любит бывать ваша матушка, но мне кажется, что они просто выдумывают. Зачем же Акико-сан сюда приходить? Тут все такое старое… все уже разваливается.

И, словно в подтверждении ее слов, у меня из-под ноги выскочил кусок камня и полетел вниз через ступеньки по тропинке.

Я поежилась. Место навевало тоску и даже как будто бы страх.

Но я бы не удивилась, окажись разговоры слуг правдой. Старый заброшенный алтарь казался очень подходящим место для Акико.

К нашему возвращению дворец был охвачен суетой, природу которой я не сразу поняла. Причину встревоженных, громких разговоров и шепотков мне с удовольствием прояснил Кёсукэ.

Клянусь, он упивался каждым сказанным словом.

— Вести от твоего женишка, — сказал он, перехватив мой встревоженный взгляд. — Этот никчемный глупец умудрился угодить в ловушку монахов-сохэй.

— Что?! — излишне громко спросила я, и люди вокруг — советники и министры — обернулись ко мне как один.

С Кёсукэ мы застыли посередине коридора. Я хотела встретить здесь Акихито: знала, что в это время он обсуждал текущие дела с советниками. Но, на свою беду, наткнулась на другого брата. Тот растянул губы в довольной усмешке и кивнул.

— Не представляю, как только отец мог решить что-то ему доверить…

Я прикусила язык, чтобы не задать следующего вопроса: что с Таро? Он жив?..

Я знала, что Кёсукэ лишь поглумится надо мной.

— А кому еще отец мог бы довериться? Не тебе же? — ядовито выплюнула я, и по его лицу пробежала гримаса.

— Маленькая дрянь, — раскрыл он рот, но был прерван Акихито: тот вышел из помещения самым последним, и хромал сильнее обычного.

— Довольно, брат, — велел он, но Кёсукэ лишь рыкнул в ответ.

— Не смей мне указывать! — ощерился он. — Ты не сёгун, чтобы я тебя слушал!

— Вот именно, брат, — зловещим, грозным шепотом проронил Акихито. — Я не наш отец. Я не стану тебя жалеть и не послушаю уговоры матери. За любое свое неповиновение ты расплатишься сполна.

— Жалкий калека, — прошипел Кёсукэ и ушел прочь.

Акихито не повел и бровью в ответ на оскорбление. Я была уверена, что он выслушал их уже немало — за все годы, как он получил свое увечье. Он давно к ним привык.

— Это правда? — я перевела на брата взгляд, полный надежды, но он разрушил ее в одно мгновение, когда кивнул. — А что… что с моим женихом?

— Никто не знает, — Акихито постарался смягчить дурные вести. — Послание мы получили раньше, чем они вступили в бой… если вступили.

— Но как же так… — пробормотала я растерянно. — Как они могли угодить в засаду?.. Я же видела, как сражался он… как сражались самураи Минамото…

— Твой жених никогда прежде не вел за собой войско в одиночку, — жестко сказал Акихито. — Он выступил без своего отца. Это его и подвело. Не справился без Такеши Минамото.

Не прибавив больше ни слова, он развернулся и похромал прочь, а я осталась на месте смотреть ему в спину.

— Так почему отец велел им разделиться?! — не сдержав эмоций, громко воскликнула я, и мужчины вновь обернулись в мою сторону. — Разве ж мало у него доблестных самураев?! Почему он был один?!