Когда расцветёт сакура (СИ) - Богачева Виктория - Страница 20

Я возблагодарила всех богов, когда вечером мы, наконец, остановились на привал. Оказавшись снаружи палантина, первые несколько минут я не могла ступить и шага: тысячи иголок кололи мои затекшие ноги. Настоящим благословением было больше не качаться, будучи подвешенной в воздухе, и чувствовать, как свежий, прохладный ветер ласкает лицо. Внутри Норимоно стояла липкая духота, ведь все окна были намеренно прикрыты циновками, чтобы никто не мог подглядывать за женой или дочерью сёгуна.

Тем временем слуги и самураи начали разбивать лагерь, обустраивая ночлег. Саюри помогла мне освежить руки и лицо прохладной водой и проводила в шатер, который поставили одним из первых. Его мне предстояло делить с Юкико.

Прекрасно.

Шатер был небольшим и довольно примитивным сооружением: ткань, похожая на современную парусину, крепилась и натягивалась на деревянные жерди, создавая подобие купола в две трети человеческого роста. Землю спрятали под бамбуковыми циновками, и Саюри ловко и быстро разложила поверх них два футона и прочие спальные принадлежности.

Так получилось, что самураи двух кланов держались друг от друга в стороне, и единого лагеря у нас не было. Я надеялась на совместный ужин и компанию Минамото, но вместо этого пришлось делить трапезу со своей семьей.

— Терпеть не могу поездки, — Акико скривилась, стояло нам всем рассесться на подушки, уложенные поверх циновок, которые постлали на землю.

— И я, тетушка, — в такт ей покивала Юкико.

И я не могла не согласиться с ними! Пожалуй, такие путешествия я тоже теперь ненавидела.

— Видишь, матушка, не стоило выдавать сестренку замуж так далеко. Не пришлось бы ездить, — Кёсукэ, который намеренно уселся напротив меня, улыбнулся лживой, неискренней улыбкой.

— Довольно, сын, — но Акико, пребывающую в отвратительном настроении, не смог развлечь даже этот подлец. — Мы не будем обсуждать решения нашего сёгуна.

— Как скажешь, матушка, — Кёсукэ легко согласился.

— Почему ты не ешь, Йоко?

Я вздрогнула, ведь вопрос прозвучал из уст Юкико. Он мгновенно приковал ко мне внимание матери, и теперь меня раздирали взглядами они втроем одновременно.

Я посмотрела на пиалу с рисом, которую крутила в своих руках.

— Укачало в палантине. Не хочу пока есть, — что было наполовину правдой.

— Оставь ее в покое, Юкико. Захочет — поест, — мать в очередной раз отмахнулась от меня, словно от мухи, но я начала находить в ее обращении со мной свою определенную прелесть.

Чем меньше внимания со стороны Акико, тем мне спокойнее.

— И почему мы не можем скакать верхом, как мужчины, — пробормотала я себе под нос, чем вызвала волну негодования матери.

— Йоко, думай, прежде чем говорить! — резко бросила она и осуждающе покачала головой. — Благовоспитанные, благородные женщины не путешествуют верхом. Они используют для этого Норимоно!

… чем задерживают весь отряд, вдобавок во всему претерпевая различные лишения…

— Едва ли твоему жениху понравятся такие своевольные мысли, сестра.

— Я думаю, своего жениха я знаю лучше, чем ты, сестра, — острым как скальпель голосом я осадила Юкико, которая напрасно решила, что Йоко — ее вечная девочка для битья.

Больше нет. С тех пор, как я попала в ее тело.

— Юкико, Йоко, помолчите! И без ваших перепалок голова болит, — мать недовольно на нас покосилась, и моей двоюродной сестре пришлось прикусить свой острый язычок.

Солнце медленно опускалась за горизонт, уже коснувшись желтым ободком высоких макушек деревьев, на опушке возле которых мы остановились. Его последние, насыщенно-золотые лучи косыми мазками легли на разбитый лагерь, особенно густо подсветив сочную зелень травы и оружие и воинские пояса самураев. Позолоченные или серебряные вставки то и дело ловили на себе солнечные лучи и вспыхивали ярким, ослепляющим пламенем.

Залюбовавшись на одну из таких вспышек, я слишком поздно осознала, что неприлично долго задерживала взгляд на своем женихе. Он делил трапезу вместе с самураями, ел с ними из одного котла с рисом. Таро жмурился на солнце и заслонял рукой лицо, а люди вокруг него смеялись и намеренно отодвигались так, чтобы на него падало как можно больше лучей.

К ним со спины, неслышно ступая, подошел Такеши Минамото, и самураи, сперва не заметившие его, порывисто вскочили на ноги, но он махнул им единственной рукой и сел рядом с сыном. Кто-то протянул ему самую обычную плошку с рисом — такую же, как у всех…

— Любуешься своим женишком, сестра? — от Кёсукэ не укрылось мое внимание, и я поморщилась.

Нужно быть аккуратней. К сожалению, мой брат больше не заперт в отдельной комнате подальше от всех… К сожалению.

Я не ответила, но его это не остановило. Отбросив пиалу с остатками риса на землю, Кёсукэ поднялся со своего места и опустился рядом со мной. Я тяжело вздохнула и поежилась. Сидеть стало сразу же неуютно. Брат был бешено зол: еще бы, ведь из-за меня его прилюдно наказали, заперли в комнате под охраной, словно провинившегося мальчишку. Он стал посмешищем в поместье Минамото, и самураи еще нескоро это забудут.

И все из-за меня. Из-за того, что я выбрала своего жениха.

— Ты будешь жить вместе с нами до весны, милая сестрица, — склонившись ко мне, ласково пропел Кёсукэ, расплываясь в притворной улыбке. — На твоем месте я бы уже начал возносить молитвы Богам и умолять их о прощении.

Брат сидел ко мне вплотную, плечом касаясь плеча. Казалось, исходившую от него злость можно потрогать — настолько она была ощутимой, оголенной.

Безумной.

Я побоялась заглядывать ему в глаза, но я знала, что там увижу. Огромный черный зрачок почти без радужки, неестественно расширенный. Я слышала возбужденное, частое дыхание Кёсукэ, видела его нервные, рваные движения. Он явно вновь принял то, что принимал в ночь злополучной встречи с Таро в коридоре поместья.

Местные наркотики.

Ох, Кёсукэ был действительно безумцем, и от мысли, что мне предстоит прожить с ним в одном дворце больше полугода, мне захотелось по-настоящему взвыть.

Зачем нам дожидаться цветения сакуры? Уверена, свадьбы играют и зимой.

— Молчишь? И правильно. Наконец-то занятие, достойное женщины. Лучше бы тебе и в тот раз промолчать, Йоко, — Кёсукэ склонился вплотную ко мне и дыханием обжигал шею. — Но об этом мы с тобой поговорим дома.

Поморщившись, я отодвинулась от него и перехватила чужой взгляд. Не только я подсматривала за Таро. Теперь он внимательно наблюдал за мной и за Кёсукэ, держа ладонь на рукояти катаны. Он по-прежнему сидел в окружении самураев за трапезой, но я чувствовала, что он был готов вскочить в любую секунду — даже издалека он казался напряженным.

Когда я еще дальше отодвинулась от Кёсукэ и его жаркого, противного дыхания, Таро вопросительно вскинул брови. Я заколебалась, но все же едва заметно качнула головой. Мне не нужна была помощь с братом. Справлюсь с ним сама — по меньшей мере, сейчас справлюсь.

Таро улыбнулся — быстро, мимолетно — пожал плечами и вернулся к разговору с самураями. Но все время, которое Кёсукэ провел рядом со мной, я постоянно ловила на себе взгляд жениха, и это придавало мне уверенности.

После трапезы, к которой я так и не притронулась, вместе с Саюри я отправилась к ручью: хотелось освежиться после долгого, душного дня, пусть даже и в ледяной воде. Служанка покорно последовала за мной, сохраняя на лице тревожное выражение, которое прилипло к ней еще с позапрошлой ночи, когда мы в темноте крались по поместью Минамото к онсэну.

На половине пути дорогу нам преградил Таро, появившийся словно из неоткуда. Я не успела толком удивиться: никак не ожидала его встретить, когда он произнес, насмешливо и одновременно сурово.

— А ты знала, Йоко-химэ, что подслушивать — нехорошо?

Меня выдала Саюри. Не зря в моем прежнем мире говорили, что благими намерениями вымощена дорога в Ад. Стремясь уберечь меня, служанка лишь сильнее все усложнила, подтвердив слова моего жениха.