Майор: Сорокапятка (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 28

— Бабушкин.

— Товарищ старший лейтенант. — Он посмотрел прямо. — Вы же сами писали: командир орудия смотрит на поле. Я командир орудия. Это моё поле.

Ковалёв молчал долго.

Он потом всю жизнь возвращался к этой минуте и всякий раз находил в ней одно и то же: Бабушкин был прав, и все вокруг понимали, что Бабушкин прав, и он сам понимал это лучше всех. Сто десять человек, которых надо провести двенадцать километров и сдать на той стороне, — это командирская работа. У орудия на опушке командирской работы нет. Там есть наводчик, заряжающий и двадцать девять снарядов.

Это была самая правильная арифметика из всех, что он решал за четыре месяца. И самая мерзкая.

— Хорошо, — сказал он. — Остаются: первое орудие — Бабушкин, Илюшин, двое подносчиков. Второе — Крамаренко даёт четверых из пехоты, кто умеет подавать. Командует Бабушкин.

— Есть, — сказал Бабушкин.

— Лапин идёт со мной.

— Товарищ старший лейтенант! — вскинулся Лапин.

— Ты подносчик первого орудия, — сказал Бабушкин, не поворачиваясь. — А теперь ты идёшь со старшим лейтенантом. Я тебе приказываю. Понял, нет?

Начали в час двадцать ночи, когда прошла очередная колонна и шоссе опустело.

Оба орудия ударили одновременно, и в темноте это было страшно: две вспышки на опушке, и через полторы секунды — разрыв на мосту.

Илюшин своим единственным глазом положил первый снаряд точно в пулемётное гнездо у моста, потому что он трое суток лежал и мерил это гнездо биноклем Ремизова, и потому что расстояние было промерено и записано в карточку — карточку, которую Ковалёв заставил составить даже здесь, в окружении, без надежды, из чистого упрямства и профессиональной привычки.

Второе орудие достало сарай третьим снарядом.

— Пошли! — крикнул Крамаренко, и первое отделение вывалилось из леса в канаву.

Дальше было восемнадцать минут, а не восемь.

Восемнадцать минут по мокрой канаве, по колено в воде, ползком там, где канава мелела, с ранеными на плащ-палатках, отделение за отделением, с интервалами, под шум своих же выстрелов. Ковалёв шёл в третьей группе, вытолкнув вперёд себя раненых и Лапина, и пока полз, слышал, как за спиной, ровно и часто, работают его орудия.

Он считал выстрелы. Это была единственная доступная ему в те минуты форма присутствия.

Двенадцать. Пятнадцать. Восемнадцать. Двадцать три.

На двадцать четвёртом к орудиям пристрелялись немецкие миномёты — их подтянули с юга, от моста, и работали они грамотно, с вилки.

На двадцать девятом стрельба с опушки прекратилась.

Двадцать девять снарядов. Всё, что было.

Ковалёв лежал в поле, за шоссе, в двухстах метрах от насыпи, и смотрел назад, на тёмную опушку, где догорала маскировка и где не было больше ни одной вспышки. Рядом, вжавшись в мокрую пахоту, лежал Лапин и мелко трясся.

Они прождали двадцать минут.

Из леса никто не вышел.

Через двенадцать километров они увидели своих: полевой караул сто десятого полка, окрик, поднятые руки, свет фонаря в лицо.

Было двадцатое октября, шесть утра, и шёл мокрый снег.

Сычёв построил всех, кто вышел, прямо на опушке, у караульного окопа, — и это было такое построение, какого Ковалёв больше нигде не видел: сто десять человек в лохмотьях, обмотанных чем попало, без ремней, половина без оружия, с руками, чёрными от грязи.

Из них своих, батарейных, было четверо: сам Ковалёв, Сычёв, Лапин и Хамидуллин.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил старшина, и голос у него был совершенно ровный, как всегда при докладе о расходе снарядов. — Вышло сто десять человек. Из них личного состава батареи — четверо. Матчасть: замков нет, панорам нет, оставлены при орудиях на той стороне. Имущество: сумка политрука Дороша, сорок три письма, целы. Тетрадь моя. И вот ещё.

Он полез за пазуху и достал завёрнутый в промасленную тряпицу свёрток.

— Что это?

— Панорама с третьего орудия, — сказал Сычёв. — Которое мы у Липок закопали. Я её нёс.

Ковалёв смотрел на этот свёрток и молчал.

Он вдруг понял, что за девятнадцать суток старшина протащил на себе через немецкий тыл, через голод, через мокрый лес и через шоссе — прицельное приспособление от пушки, зарытой в воронке за сто двадцать километров отсюда. Никому не нужное. Никогда, никем не спрошенное.

— Зачем, Сычёв?

Старшина посмотрел на него с недоумением.

— Так она ж на балансе, товарищ старший лейтенант.

К вечеру их разместили в деревне, накормили, дали спать в тёплой избе, и Ковалёв, проспав четыре часа, проснулся среди ночи и уже не заснул.

Он лежал в темноте, слушал, как за печкой храпят его четверо, и считал.

Батарея, которую он принял в августе, состояла из двадцати одного человека и четырёх орудий. За два месяца через неё прошло сорок с чем-то. Осталось четверо. Из тех, кто был при нём в первый день у дороги, в июле, — не осталось никого: Хомутов ушёл в полковую батарею ещё до Лесков, и что с ним стало, не знал никто.

Он достал тетрадь — мокрую, разбухшую, с расплывшимися чернилами на первых страницах, — и нашёл последнюю чистую.

Записывать надо было много. Про то, что мелкие группы в окружении гибнут поодиночке, а крупная с артиллерией проходит. Про распорядок, который держит людей крепче, чем еда. Про то, что орудие можно закопать и записать координаты. Про то, что панораму надо нести, даже когда это бессмысленно, потому что человек, несущий панораму, — ещё солдат, а бросивший её — уже нет.

Он записал всё это, мелко, экономя место.

А потом, в самом низу страницы, подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Вывел сорок четыре.

Он посмотрел на строчку и понял, что ошибся: вывел он сто десять. Сорок четыре — это было другое число, и оно означало то, чего в ведомостях не пишут: сорок четыре человека, которых он за два месяца записал в графу, и подписал круглым старательным почерком с наклоном влево, и не смог вывести никуда.

Он не стал исправлять.

Глава 15

Армейский сборно-пересыльный пункт стоял в селе Кубинка, в здании школы, и представлял собой очередь.

Очередь начиналась во дворе, шла через сени, поворачивала в коридоре и упиралась в дверь бывшего учительского кабинета. В ней стояли вышедшие из окружения: поодиночке, парами, группами, в шинелях и без, в ватниках, в трофейных мундирах с содранными знаками различия, кто с оружием, кто без. Стояли по восемь-десять часов.

Оружие отбирали на входе. Ковалёв отдал свой ТТ и получил взамен фанерную бирку с номером — не расписку, а именно бирку, вроде гардеробной.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Сычёв, сдавая карабин и глядя, как его бросают в общую кучу. — Это ж непорядок. Тут номера не переписывают.

— Не переписывают.

— Так они его потом кому попало выдадут.

— Выдадут.

Старшина покачал головой и пошёл в очередь с видом человека, у которого рухнули последние опоры мироздания.

Кормили один раз в сутки. Спали во дворе, под навесом, вповалку. На третий день Ковалёв понял, что это не злой умысел и не издевательство: через пункт за сутки проходило до тысячи человек, а работали на нём четыре командира и писарь, и людей у них не было, потому что людей не было нигде.

К следователю его вызвали на четвёртые сутки.

Это был не Шейкин. Это был толстошеий старший лейтенант госбезопасности по фамилии Оганян, с бумагами в три стопки, с воспалёнными от бессонницы глазами и с той раздражённой торопливостью, какая появляется у человека, который делает работу на десятерых и знает, что делает её плохо.

— Фамилия, звание, часть, обстоятельства выхода. Коротко.

Ковалёв доложил коротко. Оганян писал.

— Ковалёв… Ковалёв… — Он порылся во второй стопке, вытащил тонкую папку и открыл. — Так. А на вас, оказывается, есть.

Внутри лежали два листа. Ковалёв узнал почерк на верхнем — аккуратный, мелкий, чуть заваленный вправо — раньше, чем прочёл подпись.