Майор: Сорокапятка (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 24

Играли на выгоне у Гурьева, полк на полк: 512-й против соседнего 606-го, мяч добыл начальник связи, ворота обозначили скатками. Народу собралось человек триста.

Батарея выставила Лапина — как самого молодого и быстрого — и Бабушкина, которого поставили в защиту исключительно за размеры, и это оказалось верным решением: Бабушкин просто стоял, а нападающие 606-го об него разбивались, как волна о волнорез. Один раз он даже отобрал мяч, не сдвинувшись с места, — нападающий сам отскочил.

Играли зверски. Судил Дорош, свистка не имел, свистел ртом.

Проиграли ноль-два, и Сычёв потом две недели утверждал, что второй гол был из офсайда и что судья свой же, полковой, а всё равно продался.

— Кому продался, товарищ старшина? — спрашивал Лапин.

— Не знаю кому. Но продался.

Девять точек сделали к двадцать девятому сентября.

Девять позиций в тылу, на трёх дорогах: окопы в полный профиль, ровики, ходы, вешки на местности, спиленные ориентиры. И девять карточек огня, вычерченных лично Ковалёвым, с промерами, с дистанциями до ориентиров, с секторами — таких карточек, по которым любая батарея, придя ночью на незнакомое место, разворачивалась бы за двадцать минут вместо четырёх часов.

Карточками этими он в своё время удивил даже Званцева, и Ковалёв тогда, помнится, разозлился — не на подполковника, а вообще.

Потому что карточка огня не была его выдумкой. Она была в уставе. Она была прямой обязанностью каждого командира орудия: определить ориентиры, промерить до них расстояния, вычертить сектор, записать. Это печаталось в наставлениях до войны, этому учили в полковых школах, за это спрашивали на инспекторских проверках в мирное время.

И это не делалось почти нигде.

Потому что в мирное время карточку чертили для проверяющего, а на войне стало некогда; потому что командиров орудий выбивало быстрее, чем они успевали промерить хоть один ориентир; потому что проверять стало некому. И вот получалось, что человек из другого века приезжал на фронт с секретным знанием, а секретное знание оказывалось напечатанным типографским способом за три года до войны и лежало на складе в пачках, перевязанных шпагатом.

Он однажды сказал это Званцеву вслух, и Званцев не улыбнулся.

— Ну да, — сказал начарт. — А ты думал, у нас в уставах глупости написаны? У нас в уставах, лейтенант, много хорошего написано. Беда не в том, что не написано. Беда в том, что между «написано» и «делается» стоит человек, у которого нет времени, сил и никто с него не спросит.

Один экземпляр он отвёз Званцеву. Второй сложил в планшет, к «Указаниям».

В тот же день пришёл приказ по дивизии: лейтенанту Ковалёву В. А. присвоено звание старшего лейтенанта.

Обмывали вечером, скромно, всей батареей, с самогоном от той же бабки; Сычёв достал из мобилизационного резерва банку трофейных сосисок, вскрыл её торжественно и объявил, что берёг именно на этот случай. Гармонь играла. Хамидуллин нажарил картошки с грибами на двух сковородах. Дорош произнёс тост, короткий и хороший, без единого слова про международное положение.

Ковалёв сидел на станине, ел горячую картошку прямо со сковороды, слушал гармонь, и было ему одновременно хорошо и невыносимо.

Он смотрел на этих людей — на Бабушкина, аккуратно откладывающего свою долю сосисок, чтобы съесть последней; на Илюшина, повернувшегося к костру целой стороной; на семнадцатилетнего Лапина, который сегодня опять получил чай вместо самогона и опять обиделся; на Сычёва, дирижирующего застольем, как батареей; на Дороша с его треснувшими очками, — и знал про них то, чего они не знали.

Что через три дня, второго октября, в шесть утра, немецкая артиллерия начнёт артподготовку на фронте от Духовщины до Рославля.

Что горловина мешка закроется седьмого.

Что в этом мешке останется больше полумиллиона человек, и половина из них не выйдет.

Он не мог этого сказать никому. Он мог только выкопать девять ям в чистом поле за сорок вёрст отсюда — и он их выкопал.

Поздно ночью, когда все улеглись, он достал тетрадь, посмотрел на последнюю страницу и записал итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Копал в тылу.

Глава 13

Второго октября, в шесть утра, Ковалёв проснулся от тишины.

Это была странная причина для пробуждения, но он проснулся именно от неё: на их участке было тихо, а слева и справа, далеко, на пределе слышимости, шёл ровный, непрерывный, ни на секунду не прерывающийся гул.

Он вышел из блиндажа в одной гимнастёрке. Небо на северо-западе подрагивало розовым, и на юго-западе тоже. А перед ними, на западе, — ничего. Спокойное серое утро, туман в низине, роса.

— Товарищ старший лейтенант? — Сычёв, спавший у повозки, поднял голову. — Чего это?

— Это оно, — сказал Ковалёв.

— Кто — оно?

— Наступление. Только не здесь. — Он посмотрел на север, потом на юг, и мысленно провёл по карте две стрелы, которые сходились в ста двадцати километрах позади. — Батарею поднимай. Тихо, без шума. Полный боекомплект на передки, лишнее — в повозку. Лошадей поить сейчас, потом некогда будет.

— А приказ?

— Приказ будет через сутки, — сказал Ковалёв. — Я хочу быть готов за сутки до приказа.

Приказ пришёл через двое.

Эти двое суток были хуже любого боя, потому что в бою понятно, что делать.

Немца перед ними не было. Полк сидел в отрытой, обжитой, хорошей обороне, с пристрелянными секторами, с запасными позициями, — и не был никому нужен. Артподготовка гремела за горизонтом, и с каждым часом она была всё дальше не вперёд, а назад: сначала слева-впереди, потом слева, потом слева-сзади.

Связь с дивизией пропала третьего в полдень. Восстановили. Пропала снова четвёртого утром и больше не восстанавливалась.

Пошли слухи, и слухи были страшнее гула.

Говорили, что немец в Спас-Деменске. Что немец в Юхнове. Что штаб армии снялся ночью и ушёл, не предупредив соседей. Что по большаку на восток идут не колонны, а толпы. Ковалёв слушал это молча и знал, что из четырёх слухов три правда, а четвёртый станет правдой завтра.

Он собрал батарею вечером третьего и сказал коротко:

— Обстановка тяжёлая. Немец обходит нас с двух сторон, севернее и южнее. Не паниковать, не болтать, слухи не разносить. Готовность — постоянная. Спать по очереди, одетыми. Кто хочет спросить — спрашивайте сейчас, потом времени не будет.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лапин. — А мы в окружении?

— Пока нет, — сказал Ковалёв. — Скоро будем.

Он подумал, стоит ли это говорить, и решил, что стоит. Люди, которых обманывают, ломаются в момент, когда узнают правду. Люди, которым сказали заранее, встречают её как знакомую.

— Из окружения выходят, — добавил он. — Я выходил в июле, Сычёв выходил, Бабушкин выходил. Ничего особенного. Главное — не бросать матчасть и не терять голову. Всё, разошлись.

Приказ на отход принёс связной из штаба полка в ночь на пятое: полку оставить позиции и двигаться на восток, на Вязьму, походным порядком, батарее ПТО прикрывать отход дивизии на маршруте.

К приказу прилагалась записка от Званцева. Три строчки, карандашом, торопливым почерком:

«Ковалёв. Маршрут второй. Твои точки идут по нему все три. Карточки я разослал в 21-й и 34-й полки, их батареи пойдут туда же. Держи мост у Ветлицы сколько сможешь. Званцев».

Ковалёв прочитал и почувствовал то, чего не чувствовал давно: холодную, злую, рабочую радость.

Девять ям в чистом поле. Три из них — на этом маршруте. И карточки уже у соседей.

Отходили в темноте, и первые тридцать километров были ещё армией.

Полк шёл колонной, с боковым охранением, с положенными дистанциями. Батарея — три орудия на конной тяге, две повозки, двадцать три человека — шла в хвосте, потому что арьергард. Хамидуллин ухитрился накормить всех горячим в два часа ночи, прямо на большаке, и это был последний горячий обед, который батарея видела за следующие девять суток.