Майор: Сорокапятка (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 2

Из-за бруствера правого окопа поднялась голова. Каска СШ-36, круглое лицо, глаза в пол-лица. Потом вторая голова, без каски. Потом, из щели у ящиков — третья, немолодая, усатая, лет сорока.

— Кто такие? Расчёт?

— Р-расчёт… т-третьего орудия… — молодой в каске заикался. — Товарищ лейтенант, вы же убитые лежали…

— Отставить «убитые». Орудие исправно?

Усатый ефрейтор ответил раньше, чем молодой собрал слова:

— Исправно, товарищ лейтенант. Панораму я снял, вот она. Затвор на месте. Снарядов бронебойных — семь штук, осколочных ящик почти полный.

— Фамилия.

— Ефрейтор Хомутов.

— Наводчик где?

— Уб… — ефрейтор запнулся, и Ковалёв это оценил. — Погиб наводчик! И командир орудия погиб. Мы втроём остались, товарищ лейтенант. Хотели уходить уже.

Моторы за рощей взяли ниже: сбросили скорость перед поворотом. Ковалёв слушал их полсекунды и решал задачу, которую решал всю жизнь, только раньше — с беспилотником над головой и планшетом в руках, а теперь глазами и ушами, по-стариковски. Дорога выходит из-за рощи в четырёхстах метрах, идёт мимо позиции на пистолетном, по артиллерийским меркам, расстоянии — метров сто пятьдесят в ближней точке. Позиция раскрыта, но с дороги, против солнца, разбитые окопы читаются как разбитые. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Уходить втроём с пушкой по открытому — не успеть. Бросить пушку и уйти лесом — успеть можно, но хрен он бросит исправное орудие с семью бронебойными.

Не убегать же ему новые ноги выдали.

— Слушай приказ, — он свалился в окоп, к пушке, и тело сработало само: плечо к станине, взгляд в казённик. — Хомутов — заряжающим. Ты, — молодому в каске. — Подносчиком, бронебойные сюда, осколочные приготовь. Ты, — третьему. — Каску найди и головой крути, — протянул руку ефрейтору. — Панораму.

Панорама встала в гнездо. Прицел был простой, как топор — после современной оптики всё равно что с самолёта пересесть на телегу. Ничего, телега тоже едет.

Ковалёв двадцать лет не работал на прямой наводке лично — с лейтенантских своих времён, с полигона. Но руки помнили. Руки, оказывается, всё помнили — эти чужие молодые руки с обгрызенными ногтями делали то, что им велели его старые навыки, и делали чисто.

— Шустро, мужики. Не успеем по ним отработать — они отработают по нам.

Из-за рощи выкатился бронетранспортёр. Полугусеничный, угловатый, серый, с крестом на борту — «ганомаг», двести пятьдесят первый, он их в кино видел и в справочниках, а теперь вот в панораму, живьём, и удивление уже даже не шевелится из-за своей ненужности. За транспортером — грузовик. За грузовиком — второй бронетранспортёр.

Разведдозор. Идут быстро, самоуверенно, на головном даже пулемётчик из-за щитка высунулся — загорает.

— Едет, голубчик, — выдохнул за плечом Хомутов, и снаряд у него в руках качнулся к казённику. — Щас мы ему…

— «Щас» — не команда. Заряжай.

Затвор лязгнул, точные движения Хомутова подсказали — получится. Ковалёв вёл головного в панораме и считал вслух, спокойно, как метрономом — не для себя, для расчёта, чтобы у них перестали трястись руки от его спокойствия:

— Четыреста… триста пятьдесят…

Головного бить рано — за ним колонна встанет вне сектора, за рощей. Бить надо, когда втянутся все трое.

— Триста… Не дышим…

Головной прошёл ближнюю точку. Сто пятьдесят метров, борт — вот он, весь, крупно, крест посередине как учебная мишень. Пулемётчик крутил головой, смотрел на разбитую позицию — и не видел. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Второй «ганомаг» тоже вполз куда надо.

— Огонь.

Сорокапятка ахнула и подпрыгнула. Отдача сухо ударила в плечо через станину, звон пошёл по ушам, и в ста пятидесяти метрах, в серый борт, точно под крест, вошла болванка. Бронетранспортёр дёрнулся, как споткнувшийся конь, повалил чёрный дым и встал поперёк дороги.

Закупорил.

— Бронебойным! — лязг. — Заднего!

«Только бы не соскользнуло».

Задний газанул назад, уходя по дороге, и получил вторую болванку под жалюзи двигателя. Загорелся сразу, честно, попыхивая бензином. Из десанта посыпались фигурки, покатились в кювет.

Грузовик, зажатый между двумя кострами, отчаянно сдавал задом. Пехота горохом сыпалась через борта.

— Осколочным!

Третий выстрел лёг в дорожную насыпь у заднего колеса грузовика — недолёт метра три, но пехоте в кювете хватило. С той стороны наконец ожили: от хвоста колонны застучал пулемёт, зацокало по щиту, свистнуло над головой. МГ бил длинно, зло, наугад — по вспышке.

Всё. Представление окончено. Сейчас они очухаются, развернут миномёт, и через пять минут эта позиция станет тем, чем она уже один раз сегодня была.

— Сняться с позиции! Орудие — на руки! Хомутов — станины! Бронебойные взять, осколочных сколько влезет, остальное — бросить!

— Товарищ лейтенант…

— Бегом!

Втроём плюс он сам — сорокапятка покатилась. Полтонны с гаком, по грязи, под пулемётом. Покатилась, родимая, в лощину за позицией, куда пулемёту не достать. Молодой подносчик всхлипывал на каждом шагу и катил. Хомутов сопел и катил. Ковалёв упирался плечом в щит и последним, что увидел с гребня, было два чёрных столба над дорогой и пехота, залёгшая в кювете. Отвернувшись, покатил дальше, и думал о том, что руки, ноги, пушка и мир вокруг работают. Работают, как сам Ковалёв.

До темноты уходили лесом, на восток, по азимуту — компас нашёлся в командирской сумке. Пушку катили просеками, дважды переносили через валежник на руках, один раз пережидали, вжавшись в папоротник, пока в стороне, за деревьями, прошла чужая колонна — долго шла, с полчаса, с гулом и лязгом.

На привале, уже в сумерках, Ковалёв провёл инвентаризацию. Люди: трое плюс он. Матчасть: орудие, панорама, пять бронебойных, одиннадцать осколочных. Продовольствие: у Хомутова полбуханки и сало в тряпице, у молодых — сухари. Вода — фляга на четверых, но недавно был ручей, напились. Документы и карта лейтенанта Ковалёва В. А., 1918 года рождения.

Раненых нет. Потерь нет. Норма — на сутки, если не жировать.

Он отправил всех троих спать, забрал себе первую смену и сел под сосной, спиной к стволу, лицом к западу. Запад догорал — и по-настоящему, закатом, и рукотворно: зарево стояло в полнеба, и по этому зареву, по гулу канонады слева и справа, по чужим колоннам на дорогах любой профессионал прочитал бы обстановку за минуту.

Июль сорок первого. Фронт рухнул и катится на восток. Впереди — Смоленск, Вязьма, октябрь, декабрь. Он знал этот год по учебникам, по мемуарам, по штабным играм в академии — знал, чем он кончится, и знал, сколько это будет стоить.

Надо было, наверное, ужаснуться. Сесть, обхватить голову, спросить кого-нибудь — за что, почему, как? Ковалёв прислушался к себе, поискал ужас — и не нашёл. Нашёл другое, знакомое, рабочее: так чувствуешь себя, когда после долгого отпуска входишь в расположение, и дежурный вскакивает, а на столе уже ждёт стопка сводок.

Его списали люди. Война — не списала. Война, оказывается, хранила его на своём балансе, как тело хранило ногу, и теперь вернула в строй — целиком, с двумя ногами, с молодыми лёгкими, с двадцатью годами артиллерийской науки в голове, которой здесь ещё нет ни в одном уставе.

Впереди четыре года работы.

Он поправил на коленях чужой — теперь свой — карабин, посмотрел на спящих у пушки людей. Трое. Завтра надо выводить их к своим, и пушку выводить, и дальше будет фронт, который трещит, и наверняка найдётся какой-нибудь лейтенант, который ставит орудия в ровный ряд на открытом месте.

Хорошо, что теперь есть кому дать ему по шапке.

Глава 2

К своим выходили утром, и утро это Ковалёву не нравилось.

Канонада за ночь уползла на восток километров на десять — фронт не стоял, фронт ехал. Догонять фронт с пушкой на руках — занятие для здоровых и весёлых; его команда была здоровой наполовину и весёлой ни на сколько. Молодые тянули лямки молча, Хомутов сопел, сорокапятка переваливалась по корням, как утка, и каждые полчаса приходилось менять плечо.