Алые маки. Удачная сделка (СИ) - Троя Ядвига - Страница 15

Их униформа, пошитая из добротного сукна, вероятно, имела целью обозначить высокий статус обслуги из этого дома. Даже выражение их лиц говорило, что они служат влиятельной и знатной семье, словно на хозяине особняка не было клейма внука бакалейщика.

Взгляд Ивана Карловича переместился на сад. Местами тот пребывал в полнейшей запущенности, но если присмотреться, то можно было заметить следы некогда тщательного ухода. Среди буйных зарослей все еще можно было отыскать штамбовые деревья и редкие цветы, что свидетельствовало о взыскательном вкусе прежнего владельца. Поговаривали, что особняк этот был выкуплен старым бакалейщиком в счет погашения долга у разорившейся аристократической семьи, главу которой при известии о банкротстве хватил удар, а его вдова в поисках новой жизни отбыла за границу вместе с детьми.

Людишки, подобные бакалейщику и его внуку-выскочке, словно грязные крысы, разносили заразу плебейства, разрушая веками установленный миропорядок. Благородные фамилии, которые стояли у истоков и на своих плечах поднимали величие Империи, становились жертвами негодяев, попирающих мораль и традиции, деньгами откупающихся от своего жалкого происхождения. Иван Карлович фон Беннигсен остро ощущал на себе эту несправедливость.

Зацепившись за старый фонтан в окружении пышной зелени сада, взгляд барона пробежался по стенам величественного особняка и вернулся к человеку, сидящему напротив него. Форма штаб-офицера военно-морского флота Его Величества, сверкавшая знаками отличия и боевыми наградами, как и роскошная городская резиденция, расположенная в самом сердце столицы, недвусмысленно обозначали престиж своего владельца. Если бы барон не знал истинного происхождения молодого человека, он бы легко поверил, что это отпрыск знатной фамилии, но крыса, манипулирующая временным благоволением царя на руинах уходящей эпохи, не могла скрыть своей истинной природы.

— Отчего бы вам не потренировать свое красноречие, расписывая императору, как вы играли на его племянницу в подпольном карточном клубе? Ежели вам не хватает духу, я сам представлю эту историю Его Величеству. К рассвету следующего дня ваша новоявленная репутация героя будет погребена под слоем грязи! — едкими словами выплеснул свою враждебность Иван Карлович. Конечно, для него естественным был более тонкий подход, но когда внук бакалейщика столь беспардонно выставил напоказ свою надменность, у барона фон Беннигсена не осталось выбора.

— Как вам угодно, — небрежно ответил офицер, положив два куска сахара в чай и отпив из чашки, его голос эхом разнесся в вечернем зареве, тщетно ожидающем сумерек. — Сколь ощутимый вред может нанести моей репутации такой пустяк? Она и без того довольно запятнана.

— Ха-ха! Герой с запятнанной репутацией! Возможно ли вообще тут вести речь о благородстве? Никакие регалии не смогут скрыть ваших корней! — извергая насмешку, барон почувствовал, как у него взмокли ладони. Стоило усилий не обнаружить это пред лицом противника.

— Эдак вы взяли на себя труд просветить меня на предмет благородства и чести? — усмехнулся хозяин сада, стряхивая длинный столбик пепла с сигареты. Его пронзительные голубые глаза исполнились холодом змеиного взгляда, вызвав дрожь по спине собеседника.

— Возможно, вы умудрились заручиться поддержкой Его Величества, но я — отец Анны, и потому только я имею право решать ее судьбу. Каково бы ни было повеление императора, вам понадобится мое благословение, чтобы получить ее руку и сердце. — голос барона фон Беннигсена звенел от праведного гнева, питаемого яростной решимостью защитить свое дитя во что бы то ни стало.

Иван Карлович догадался, что этот солдафон был пленен Анной. Шепотки, которые доносились до него из разных источников, подтверждали одну и ту же истину: объятого страстью капитан-лейтенанта не остановил даже скандал, преследующий фамилию Беннигсен и тлеющий в светских кругах подобно лесному пожару. И то, что барон увидел собственными глазами, проследив за дочерью, лишь укрепило его в этой уверенности. С одной стороны, подобный поворот событий было трудно принять, с другой — оказаться не у дел под воздействием чужой импульсивной воли явилось бы обстоятельством неприятным. Иван Карлович слишком хорошо знал, насколько непредсказуемы могут быть поступки людей, находящихся во власти любви, поскольку и сам когда-то увяз в ее туманной дымке.

Глава 22. Старые раны

— Ах, благословение молодости! — просиял Нил Дормидонтович, размашистым почерком заполняя карту пациента. — Ни единого тревожного симптома, что делает нынешний осмотр простой формальностью, в отличие от оного месячной давности.

Доктор был несказанно воодушевлен поразительным прогрессом, достигнутым пациентом с момента его последнего визита. Операция по извлечению осколка из левого плеча молодого человека осталась лишь в воспоминаниях, а явные признаки тяжелого ранения на теле были почти незаметны.

— Сергей, мальчик мой, ты вновь стремишься в авангард, но, откровенно говоря, я бы рекомендовал тебе не слишком торопиться, — предупредил старик, лениво облокотившись локтями о стол и положив подбородок на сомкнутые в замок руки, на что Алчевский, сохраняя каменное выражение лица, лишь усмехнулся, прежде чем одеться. Ловким движением он прикрыл отутюженной до хруста сорочкой тело, испещренное шрамами, словно карта сражений стрелками направлений атак и метками выигранных баталий. Шрамы исчезли, и остался лишь лощеный офицер с надменной иронией во взгляде.

— Я надеюсь, в Адмиралтейство поступит информация, содержащая лишь голые факты, лишенные чьей-либо личной предвзятости, — парировал молодой человек, сосредоточенно застегивая запонки. На его губах играла легкая улыбка, которая была лишь проявлением вежливости, временная маска, скрывающая непоколебимую решимость при случае снова ринуться в пекло.

— Сережа, — вздохнул старый доктор, в его голосе слышались нотки беспокойства. Впервые он увидел Сергея Алчевского именно здесь, в Госпитальной слободе, это случилось в последней декаде мая, в ту же самую пору что и теперь. В воздухе, проникая сквозь распахнутые настежь окна, витал аромат роз.

Мальчик, сын покойной Натальи Алчевской, был невероятно похож на погубившего ее мужа — Гаврилу Солодовникова. Однако даже это обстоятельство не избавило его от опасности разделить участь своей несчастной матери, что подхлестнуло доктора Филатова в свое время принять активное участие в судьбе ребенка.

Иван Дементьевич Алчевский ворвался в Клинический военный госпиталь, держа за руку своего внука Сережу, преисполненный решимости засвидетельствовать намеренное причинение вреда последнему. С горящими от негодования глазами, срывающимся в слезы голосом он поведал о том, как ему пришлось вызволять сына Натальи из дома своего зятя. Поклявшись защитить мальчика от любых напастей со стороны семьи Солодовниковых, старик объявил, что отныне Сергей находится под его личным покровительством и носит фамилию Алчевский.

Их непримиримое противостояние длилось с момента смерти Натальи Ивановны. Гаврила Солодовников стремился избавиться от сына своей первой жены, который теперь был ему, словно бельмо на глазу, в то время как Иван Дементьевич, желая сохранить память о покойной дочери, назначил Сережу своим единственным наследником. В конце концов, к большому разочарованию старика Алчевского Солодовникову удалось выйти сухим из воды.

Нил Дормидонтович Филатов, которому в тот роковой день довелось осматривать мальчика, был ошеломлен представшим перед ним зрелищем. А узнав, что подобное с мальчишкой сотворили в отчем доме, был ошеломлен вдвойне.

Когда юный Сергей разделся, практикующий военный врач ужаснулся. Тело мальчика было покрыто множеством ран и ссадин, как старых, так и недавних, которые рисовали картину нечеловеческого обращения с ребенком. Детские предплечья были изувечены свежими следами укусов крупной собаки, которые еще не до конца зажили и, без должного ухода, мокли и кровили, очевидно, причиняя ребенку сильную боль. То, как при всем этом держался сам пострадавший, служило ярким свидетельством храбрости маленького мужчины.