Эхо отражений (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 4

— Это вот счётчик Марии Андреевны, — ткнул пальцем в один из них под номером 39 Котт. — Не крутится, оно и понятно — холодильник я выключил. Ещё жильцы платят ежемесячно за общий свет по единому тарифу. И за воду тоже у них общий счёт.

— Дык одна Яковлевна ими считай и пользуется, — буркнул стоявший рядом Тренькин. — Постоянно то стиральную машинку запустит, то в ванной на кухне ошивается и водой журчит. И в ванной кран то и дело воду льёт.

— Так вы и за свою комнату платить не в состоянии, насколько я знаю, чего ж в сторону соседки кивать? И вообще, мы вас больше не задерживаем, Эдмунд Андриянович. Дальше сами разберёмся.

— Не, я чё, я ничё… Слушай, адвокат, стольничек не одолжишь?

— Не одолжу.

— Жаль… А с виду приличный человек.

Тренькин с горестным вздохом вернулся в свою комнату, а мы наконец добрались до квартиры Росси под тем же 39-м номером. Дверь выглядела прилично, а замок вполне надёжно. Можно было ожидать, что запойный художник не шарил здесь в отсутствие умершей хозяйки.

Мы вытерли ноги о довольно милый коврик с изображением котёнка, Котт распахнул дверь и сразу щёлкнул выключателем. Под украшенным всё той же лепниной потолком загорелась пусть и не раритетная, но довольно старая люстра на пять ламп. Причём энергосберегающих, а не как в коридоре. Освещение было не лишним, так как окно оказалось завешено тяжёлыми портьерами. Нотариус отдёрнул портьеры в стороны, давая тусклому уличному свету возможность проникнуть в помещение. Окно было высоким, со встроенным в оконный проём современным стеклопакетом.

— Не мешало бы проветрить, а то какая-то затхлая атмосфера, не находите?

Не дожидаясь моего ответа, он прошёл к окну и поставил его на проветривание. Сразу стало легче дышать. Я тоже подошёл, глянул в окно. Оно выходило на проезжую часть, а справа, если прижаться лицом практически к стеклу, можно было разглядеть шпиль Адмиралтейства.

— Жилая площадь комнаты составляет 36 квадратных метров, — принялся комментировать Котт. — Высота потолков 3,2 метра. Кстати, когда-то в подвале дома располагалась своя котельная, вот как напоминание.

Он прикоснулся ладонью к покрытому изразцами выступу в стене, тянущемуся от пола к потолку. Я посмотрел в сторону окна. Под ним располагалась секций на десять батарея центрального отопления, причём старого образца. А правее в углу, рядом с подвядшим фикусом стояло чайное блюдце. Наверное, в него хозяйка наливала молоко своей кошке. Или коту?

— У неё кошка была или кот? — спросил я.

— Что? А, кажется, кошка… Да, точно, она же её Матильдой звала. Говорила, назвала в честь балерины Кшесинской. Несколько лет назад про неё — эту балерину и её связь с Николаем II — фильм в прокате крутили, вызвавший большую полемику. Некоторые особенно яростные защитники Николая II требовали даже не допустить фильм к прокату, поскольку в нём якобы очерняется память императора.

Ну это я помнил, смотрел я эту картину… Было бы из-за чего шум поднимать.

Стены комнаты были окрашены в приглушённые терракотовые тона. Пол паркетный, ёлочкой, причём паркет изрядно потёртый. Мебель по большей части раритетная, в каком-то смысле даже антиквариат. Под это определение, на мой взгляд, подпадали комод, буфет с тарелками и чашками, секретер, кресло, пара стульев с выгнутыми дугой спинками, не лишённый изящности стол, и старый, но ещё вполне крепкий диван. Диван не раздвигался, однако внизу имелся выдвижной ящик, в котором лежали два комплекта постельного белья и сложенный клетчатый плед. Чистое бельё, ещё и пахло какой-то отдушкой.

С полки буфета сквозь стекло на меня смотрела бутылка «Столичной». Я взял на себя смелость, выдвинул один за другим ящики. Здесь покоились столовые приборы: ножи, ложки разных размеров, вилки и ещё что-то, не совсем понятное. Вряд ли серебро, больше похоже на мельхиор, но выглядело солидно, явно советское наследие. Тарелки тоже были с той поры. Как она их только сохранила в целости… Чуть отколотый край на одной из тарелок в расчёт можно было не брать.

Тут же обнаружились макароны, крупы, стеклянная банка тушёнки из конины, початая пачка печенья «Юбилейного», две пачки рассыпного цейлонского чая, из которых одна была открыта, половина баночки растворимого кофе, запакованная баночка цикория, початая упаковка шоколада со стевией, упаковка сахарозаменителя… Похоже, покойная страдала диабетом. Хотя может просто следила за калориями. Сейчас же даже многие пенсионеры сидят на ПП. Вернее, пенсионерки — мужикам в подавляющем большинстве всё это правильное питание до лампочки.

Интересно, тараканы здесь водятся? Для коммуналки обычное дело. Не хотелось бы жить с ними бок о бок.

Для пианино «Schroeder»[1] тоже нашлось местечко у противоположной книжному шкафу стены. На верхней крышке стоял забранный в изящную деревянную рамочку чёрно-белый портрет женщины лет 45–50. В этой женщине чувствовалась порода. Но больше всего приковывал к себе взгляд. Казалось, он пронизывает тебя насквозь. У меня даже холодок по спине пробежал.

— Это сама Мария Андреевна? — дёрнул я подбородком в сторону фотографии.

— Она, — кивнул Котт. — Ну этому фото лет сорок, мне кажется, она позже уже и не фотографировалась. Либо просто куда-то эти фотографии прятала. Может, они вам как-нибудь и попадутся, если, конечно, вы решите здесь обосноваться.

Старый, с поблекшей обложкой фотоальбом обнаружился в платяном шкафу. Открывать его я не стал… Пока, во всяком случае. Тут же висели на плечиках старые платья, парочка пальто, слегка поеденная молью шуба, на верхней полочке выстроились рядком шляпки разных фасонов, модные во времена молодости моих родителей, а то и их предков.

На стене над диваном располагалась картина, изображавшая сельскую пастораль в виде луга и пасущихся на нём коровок. Можно было различить и фигурку пастушонка. А вот над кроватью с круглыми металлическими набалдашниками по углам висел ковёр. Выцветший, старый, возможно, даже персидский. Хотя вряд ли… Рядом с кроватью на изящной тумбе стояла лампа под зелёным абажуром.

Ещё из предметов искусства я разглядел несколько по-настоящему антикварных статуэток как из фарфора, так и из бронзы. Одна из стоявших на столе бронзовых статуэток изображала орла, вцепившегося когтями в круглый циферблат часов. Стрелки показывали почти половину четвёртого. Перехватив мой взгляд, Котт негромко заметил:

— Я ещё в прошлый раз, посещая комнату после кончины Марии Эдуардовны, отметил это странное совпадение; именно в половине четвёртого утра остановилось сердце моей клиентки. Впрочем, не исключаю, что часы встали и днём, тут пятьдесят на пятьдесят. Когда я последний раз сюда заглядывал ещё при жизни Росси — они ещё вполне так бодро шли, и время показывали точное. А ведь им лет-то уже сколько!

Кстати, здесь же на столе стояла раскрытая шахматная доска с расставленными фигурками. Лаковое покрытие доски было сильно потёрто, а по углам, где оно получше сохранилось, пестрело паутинкой мелких трещин. Сами фигурки тоже несли на себе печать десятилетий, не удивлюсь, если этот комплект был изготовлен ещё до войны, а может вообще до революции.

Я взял ферзя, покрутил в пальцах, поставил на место.

— Любила Мария Андреевна сама с собой поиграть, — усмехнулся Котт. — Ну и меня как-то уговорила, когда я к ней заходил. Три партии сыграли, и только одну я сумел свести вничью, играя белыми. А я у меня ведь первый взрослый, я когда-то даже входил в сборную Ленинграда по юношам.

Я скорчил гримасу, долженствующую изобразить удивление и восхищение талантами покойной.

Старинный, потемневший от времени книжный шкаф со слегка потускневшей латунной фурнитурой и тяжёлыми стеклянными дверцами занимал едва ли не всю левую от окна стену и хранил в себе целую библиотеку. Подписные издания Диккенса, Гюго, Толстого, Достоевского, Гоголя, Пушкина, Лермонтова Булгакова… Несколько томов «БСЭ». Книги по изобразительному искусству. А с краю притулились «Тайная доктрина» Блаватской в трёх томах и «Роза Мира» Андреева. Да уж, это могло свидетельствовать о склонности бывшей хозяйки квартиры к мистицизму.