Профессор-Целитель (СИ) - Савич Илья - Страница 53

— Благодарю вас, Андре Иосифович, — кивнул долговязый.

Затем его взгляд резко обратился ко мне. В слегка прищуренных глазах не было ни сочувствия, ни ненависти — лишь нотки надменности, не более.

— Григорий Романович, скажите, пожалуйста, у вас есть лицензия на проведение частной целительской практики?

А вот это поворот. Ничего подобного я у себя не видел. Наверняка у предшественника имелась бы какая-нибудь корочка.

— Нет, господин секретарь, — ответил я.

Судьи, восседающие за кафедрой, недовольно покачали головами и вразнобой, но все, кроме Лазарева и Знахарева, принялись что-то черкать у себя в заметках.

— Следовательно, вы не имели права не просто вмешиваться в работу коллеги-целителя, но и в принципе заниматься частной целительской практикой, — это был не вопрос, секретарь констатировал факт. — Что скажете в своё оправдание, господин Вересаев?

Интересно поставленный вопрос. Не «объясните свои действия», не «расскажите о мотивах». А «что вы скажете в своё оправдание?»

Оправдываться я не собираюсь. Я уверен в своих поступках. И хоть диагноз был нетипичным, а решение оперировать — рискованным, он оказался верным, а мои действия спасли жизнь.

Поэтому отвечал я иначе, чем ожидал председатель:

— Я скажу, что господин Дегаль, хотя и оправданно, но заблуждался в установленном им диагнозе. У пациентки был ретроцекальный аппендицит, и мне хватило опыта, чтобы установить это по косвенным признакам. К тому же диагноз подтвердился во время операции. А если бы я следовал протоколу, до последнего выслушивал аргументы Андре Иосифовича или отправил пациентку на дополнительное обследование, сейчас вместо настоящего… заседания, — хотелось выразиться иначе, но стоило сдержаться, — на котором меня пытаются обвинить в спасении человеческой жизни, вы проводили бы вскрытие трупа для установления истинных причин гибели молодой девушки. Которая ныне скоро восстановит своё здоровье и забудет о двух кошмарных неделях, как о страшном сне.

Лучшая защита — это нападение. Хотели, чтобы я оправдывался? Оправдывайтесь теперь сами.

Мой ответ возымел нужный эффект. Секретарь распахнул возмущённые глаза, по залу пробежал тихий ропот. Колобок со Стрелком одновременно раскрыли рты.

А князь Знахарев, который, казалось, и не замечал меня вовсе, наконец-то задержал на мне холодный, ядовитый взгляд.

Однако ответ секретаря удивил уже меня.

— Это к рассматриваемому делу не имеет никакого отношения, — заявил он.

Ропот в зале стал ещё оживлённее. А я, признаться честно, даже немного растерялся.

— Как это не имеет? — нахмурился я. — Пациент — единственное, что имеет значение, когда мы занимаемся своим ремеслом.

— Григорий Романович, — стальным голосом отрезал секретарь. — Не стоит перебивать глас правосудия, тем более таким дерзким выпадом. У вас нет лицензии на проведение частной практики. Само ваше появление у пациента видится намеренным нарушением закона, особенно учитывая, что у пациентки уже был лечащий лекарь. И вы об этом отлично знали.

— Позвольте! — вскочил с места Пётр. — Это я попросил Григория Романовича о помощи! Это я привёл его к Маше и настоял, чтобы…

— Пётр Демьянович! — громогласно прервал паренька Иван Николаевич.

Ректор впервые заговорил с момента своего появления.

— Так как вы ещё не закончили обучение, на первый раз вам простительно столь неподобающее поведение, — до дрожи спокойным голосом сказал он, — но впредь не стоит дерзить в процессе слушаний коллегии целителей. Говорите только тогда, когда вас спросят.

— Но как же… — продолжал возмущаться Петя.

— Пётр, — прервал я парня. — Сядь.

Парень пару секунд замешкался, хотел было что-то сказать, но уже под моим суровым взглядом всё же послушался и опустился на своё сиденье.

— Приношу извинения за своего студента, — повернулся я в сторону судейской кафедры. — Но его эмоциональность можно понять. Дело касается его родной сестры, к спасению которой он приложил немало усилий.

— О вашем решении привлечь к операции в качестве ассистента студента второго курса, который приходится родственником оперируемой, мы ещё поговорим, — процедил секретарь. — Советую не акцентировать на этом внимание, господин Вересаев.

Что ж, настроение коллегии я уловил. Меня просто решили завалить. Но, судя по отрешённому виду Дегаля, не он сам был инициатором этого не очень смешного театра. Тогда кто? Лазарев? Он первый прервал Петю, когда тот попытался сказать что-то в мою защиту.

Хотя нет. Парень мог одним неосторожным словом загубить свою карьеру, даже не успев её начать. Лазарев просто спасал студента.

Знахарев? А вот это уже возможно. Пока он не обращал на меня внимания, сказать что-то конкретное было сложно. Хотя само его появление и намеренное игнорирование тоже наталкивали на определённые мысли.

Но теперь он перестал притворяться, будто меня не существует, и смотрел прямо на меня. А я читал в его взгляде холодную неприязнь.

Неужто он приехал сюда лично из-за перепалки в приёмном покое? Князь, глава Коллегии, ради ссоры сына с доцентом без роду и племени?

Не сходится. Так тратят время не на обиду, а на задачу. Меня не наказывают за операцию, меня по какой-то причине убирают. Осталось понять, кому и чем я успел помешать за неполную неделю в этом городе.

— Господа! — заявил вдруг Знахарев. — Считаю, что дело не стоит обширного обсуждения. На мой взгляд, здесь всё предельно ясно. Господин Вересаев нарушил закон, и какими бы ни были его намерения, столь опасное самоуправство может стать примером для других молодых лекарей и наших будущих коллег, которых он обучает. За это заплатят жизнями другие пациенты, менее удачливые, чем сударыня Анисимова. А потому…

Но князь не успел договорить. Двери в зал вдруг распахнулись, и взгляды всех присутствующих обернулись в сторону выхода.

— Что ты здесь делаешь? — тихо проговорил я, увидев вошедшего.

Это был Задорин. Похудевший, бледный, он тяжело шёл, опираясь на трость, пока спускался в нашу сторону. Губа вздрагивала при каждом шаге, но на лице держалась его задорная, весёлая ухмылка.

— Прошу прощения, господа! — чуть охрипшим голосом воскликнул он на весь зал. — Надеюсь, моё состояние убедит вас простить моё опоздание, и мне будет позволено выступать в защиту Григория Романовича.

— В защиту? — заметно удивился секретарь.

— Конечно! Вам зачитать пункт, в котором указано, что обвиняемый имеет право на защиту? — весело поинтересовался Коля, чем заметно озадачил судей и вызвал новую волну обсуждений среди зрителей.

Колобок со Стрелком принялись ещё оживлённее переговариваться.

Судя по тому, что секретарь ничего не смог ответить, Задорин оказался прав. Все ждали, пока он доковыляет до передних рядов, и мне показалось, что Коля специально замедляет свой ход, издеваясь над всеми остальными. Особенно над председателем и князем Знахаревым.

Когда он наконец-то остановился возле меня, я чуть наклонился к его уху:

— Что ты здесь делаешь, Коля? С ума сошёл? Тебе нужно лежать и восстанавливаться.

— Я уже весь свой зад отлежал, Гриша, — прошептал мне Задорин. — Дай хоть немного повеселиться, а? И не гунди — тебя ж спасаю. Или зря, что ли, я целительское право безголовым студентикам преподаю?

Задорин задорно мне подмигнул и повернулся к судейской кафедре.

— Господа, так уж вышло, что я знаю о сути настоящего собрания. Однако должен вас со всей ответственностью заверить, что повод не заслуживает столь пристального внимания. Здесь всё просто и понятно!

— Правда? — процедил Знахарев. Он недовольно забарабанил пальцами по столешнице. — И каков же ваш вердикт, господин Задорин?

Другие судьи возмущённо повздыхали. Кто-то хмыкнул, подхалимски поддерживая лёгкую остроту Знахарева, и только Лазарев сидел неподвижно, будто ничего не изменилось.

— Конечно же, господин Вересаев не виновен! — заявил Задорин. — И я вам сейчас всё подробнейшим образом объясню, господа!