Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 87

Я резко выпрямляюсь.

— Никаких условий он мне не предоставлял.

— Вы только что подтвердили, что он солгал вам о содержании подписанного документа.

Удар приходится точно под рёбра.

Вейринг откидывается на спинку стула и смотрит на меня с холодным удовлетворением.

— Ваши чувства могут быть искренними. Но они не дают господину Морстейну права менять правила ради личной заинтересованности.

Она ошибается.

Есть один-единственный случай, когда ректор имеет право отступить от устава ради курсантки. Если эта курсантка — его истинная.

Слова уже поднимаются к горлу, но я заставляю себя промолчать. Стоит произнести их — и скрывать метку больше не получится.

27.

Из зала я выхожу полностью выжатая, ещё один такой допрос, и я сорвусь.

Алекс провожает меня до выхода.

Мне нужно поговорить с Рэммелом. Сначала с ним.

— Пока вам лучше не пересекаться, как только они покинут академию, Рэм даст знак, — говорит Алекс, будто знает, куда я хочу отправиться.

Я киваю.

— Алекс… Они действительно могут снять его с должности? — спрашиваю чуть дрогнувшим голосом.

— Временно отстранить они могут уже сейчас. Лишить должности окончательно только после разбирательства.

— Значит, всё настолько серьёзно?

— Они приехали не с пустыми руками, — отвечает он после короткой паузы и будто с сожалением, но тут же усмехается: — Но и Рэм не собирается отдавать им академию без боя.

Его ответ меня совсем не утешает.

Я кусаю губы и хочу спросить о прошлом майора, но вовремя себя останавливаю. Хочу услышать ответ от Рэммела, и только от него. Александр и так говорит и делает то, что не должен был делать для обычной курсантки.

Я возвращаюсь к занятиям, но в голове полный туман и раздрай в душе.

Стрелка настенных часов ползёт мучительно медленно. Я несколько раз ловлю себя на том, что смотрю на неё вместо доски, но за всё это время она будто почти не сдвинулась.

За дверью раздаются шаги, и я каждый раз невольно выпрямляюсь, ожидая, что сейчас войдёт дежурный с запиской. Но шаги проходят мимо. Дверь остаётся закрытой.

Преподаватель что-то объясняет, а я смотрю на него, но не слышу ни единого слова.

Аурелия была спокойна и уверена в том, что она своего добъётся. Как же хотелось прижать её к стенке и заставить её и отца замолчать, но это только всё усугубит.

Один мой неверный шаг, и это разрушит всё окончательно.

Аурелия тоже не лезла, гадина выжидает, когда всё решиться.

Заканчивается одно занятие. Потом другое.

Курсанты выходят в коридор, смеются, спорят, обсуждают ужин, а я остаюсь возле окна и снова смотрю в сторону главного корпуса. Кажется, будто весь день застыл в одной мучительной точке.

Но всё затягивалось, от Рэммела не было весточки ни после обеда, ни к последнему занятию. И я уже схожу с ума от неведения.

Неужели комиссия всё ещё в Академии?

Я выхожу из корпуса и смотрю на начинающийся закат, алые всполохи горят на крышах и зеркальных поверхностях. И совсем не греют, только навевают ещё больше тревоги.

Нет, я так не могу, мне нужно поговорить с ним. Сейчас.

— Можешь завтра попрощаться со своим ректором, — бросает Аурелия, когда проходит мимо.

Я хмуро смотрю ей вслед, не пускаю ее слова внутрь, но они всё-таки падают грузом на самое дно.

Не хочу идти в казармы. Не могу. Так и стою одна перед парадной лестницей, в потерянная и в смятении.

И всё-таки заставляю себя плестись в казармы. Даже ноги не идут, меня тянет назад в главный корпус.

Делаю несколько шагов. Потом ещё один.

Кажется, если сейчас уйду, то обязательно пропущу тот самый момент, когда кто-то из главного появится. Я оглядываюсь через плечо.

Никого.

Уголки губ угрюмо опускаются.

— Лебланд! — вдруг окликает меня кто-то.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, а потом срываюсь с места и пробегаю к дежурному.

— Ректор вызывает.

В главный корпус я почти бегу.

Радость переполняет и застилает мне глаза.

Я взбегаю по лестнице к его кабинету, и только тут делаю передышку, выравнивая сбившееся дыхание.

Но стоит мне переступить порог, как радость сразу куда-то исчезает.

В кабинете непривычно темно. Горит только лампа на столе, да и та едва разгоняет полумрак. Пахнет твейном — резко и тяжело.

Я машинально ищу взглядом Рэммела и по дороге замечаю беспорядок. Мундир брошен на спинку кресла кое-как, фуражка валяется на сиденье. На столе стоит открытая бутылка, уже почти наполовину пустая, и стакан с янтарной жидкостью.

У меня неприятно сжимается внутри.

Рэммел стоит у окна. Рубашка с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. Волосы растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой. Но пугает меня не это, а его лицо.

Он смотрит на меня несколько секунд — тяжело, глухо, будто ещё не решил, стоит ли вообще что-то говорить.

Я никогда не видела его таким.

— Заходи, — наконец произносит он.

И сразу отворачивается к окну, упираясь ладонью в раму. Плечи напряжены так, что под рубашкой проступают мышцы.

Я делаю, что он говорит, не чувствуя под собой пола.

Рэммел молчит.

— Что они сказали? — осторожно спрашиваю я.

Рэммел не сразу отвечает. Поднимает голову, но продолжает смотреть в окно, словно там легче произнести то, чего он не может сказать мне в лицо.

— Дело передадут в Высшую палату.

Голос звучит ровно, почти бесстрастно. Но пальцы, которыми он упирается в оконную раму, медленно сжимаются, а костяшки белеют.

Я сглатывает, вспоминая, что об этом говорил Александр.

— И… что… ты предпримешь? — во рту становится сухо, что слога слипаются.

Рэммел поворачивает голову, шея напрягается, но он не смотрит на меня.

— Ты должна была покинуть академию ещё два месяца назад, когда я подписал приказ об отчислении, — слова вспарывают воздух, словно лезвие. — Я не имел права возвращать тебя своим единоличным решением… Я отчислил тебя пару месяцев назад и не должен был переводить тебя в красный блок, пока документы о твоём происхождении вызывали сомнения и проверка не была завершена. А ещё подверг тебя риску и опасности, что недопустимо.

Он делает паузу.

Я лихорадочно ищу слова, но не нахожу их. Предчувствуя, что сейчас он скажет то, что сказал тогда в будущем. Скажет, что всё, что было, ошибка, которую он допустил. Скажет, чтобы я всё забыла, и попросит Александра вывести меня из академии ночью, чтобы никто не видел.

Что не собирается терять из-за такой как я место, которое он добивался годами.

Поэтому он позвал меня сейчас, да?

Я делаю отчаянный шаг к нему, но останавливаюсь, смотрю в его спину холодно.

— Предатель. Ты предатель, Рэммел Морстейн, — бросаю я голосом, лишённым всяких чувств, но глаза уже жгут слёзы.

Рэммел каменеет и медленно оборачивается, смотрит на меня так, будто я только что нанесла ему удар.

— Я всё поняла. Я уйду.

Разворачиваюсь и почти вслепую бросаюсь к двери.

Пальцы уже сжимают холодную ручку, когда за спиной раздаются быстрые шаги.

Рэммел настигает меня прежде, чем я успеваю открыть. Его ладонь ложится мне на плечо, резко разворачивает, и в следующее мгновение спиной я прижата к двери.

Он нависает надо мной, тяжело дыша. В глазах всё ещё тот дикий огонь, но теперь в нём вспыхивает почти ярость.

— Что, чёрт возьми, ты сейчас себе придумала? — произносит он низко, отчеканивая каждое слово.

— Ты отказываешься от меня, — голос срывается. — Говоришь, что стала твоей ошибкой, — дёргаюсь, чтобы вырваться, — дай мне уйти.

Его пальцы сильнее сжимаются на моём плече.

— Ты меня не дослушала, Франческа.

Я замираю.

— Я не имел права подвергать тебя опасности. Не имел права скрывать правду. И отвечать за это буду я. Но отпустить тебя… — его взгляд впивается в мой. — Но от тебя я не откажусь, Франческа. Ни ради должности, ни ради академии, ни ради собственного имени.