Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 8

Он перечисляет мне свой регламент так же просто как расставляет шахматные фигурки на доске.

— Ты всё это знаешь уже, но я буду это повторять всегда.

Его взгляд становится жёстче, а тишина обрушивается почти физически.

Он отходит назад, к столу, будто снова увлечен бумагами.

— Это, то что касается поведения вцелом. Теперь насчёт способности к полной иммерсии. Мне сообщили.

— Мне сообщили, что тебя перевели в пехотное подразделение и ты смогла иммерсировать без накопителя. Это хорошо, я смею надеяться, что ты пошла в мою кровь. В связи с этим я должен заняться вопросом о твоей личной жизни. Сначала ты закончишь учёбу, к этому времени я подберу для тебя подходящую партию.

Слова, как контрольный выстрел. Даже моё будущее он уже присвоил.

— Ты же не думаешь, что это останется твоим выбором? — возвращает на меня взгляд. — Я запрещаю тебе заводить интриги и флиртовать с другими мужчинами. Ясно?

Шумно втягиваю в себя воздух. И в этот неподходящий момент я вспоминаю ночь в закрытом клубе и… Чувствую как на шее давящий след от поставленного Морстейном засоса.

Чёрт, взгляд я всё же отвожу, выдавая себя с потрохами.

Альберт замечает, ещё строгие брови сходятся на переносице в строгую линию.

— Ясно, я спрашиваю? — повторяет вопрос.

— Да, ясно, — отвечаю чуть нервно.

В кабинет, будто услышав зов о помощи, входит гофмейстер.

— Ужин готов.

Сообщает и отклоняется.

— Тогда идём, — проходит отец вперёд, я отступаю чтобы дать ему дорогу, но тут происходит то, что я совсем не ожидаю.

Альберт Лебланд поравнявшись со мной, вдруг останавливается и разворачивается окинув меня придирчивым взглядом.

— Ограничительный контур?

Я теряюсь на миг, моргнув чуть отступив. Но отец наступает ближе всей своей тяжелой драконьей аурой.

— Кто его поставил? — его тон приобретает металлические ноты.

Вопрос падает, как камень в колодец.

Взгляд отца тяжелеет.

— Это… — он делает вдох, — временная мера.

Он прищуривается.

— Временная?

Шаг. Ещё один. Между нами почти не остаётся воздуха.

— Кто поставил?

Я чувствую, как под его взглядом холодеет спина.

— Это решение…, — отвечаю наконец. — Ректор.

Отец ещё не знает всего — я понимаю это почти сразу. Он не в курсе слухов, которые ползут по академии вокруг меня и главнокомандующего. Не знает и того, что Морстейна боятся не в лицо, а за спиной — и именно поэтому молчат.

О случившемся со мной на полигоне, Альбер узнал не от Аурелии — это тоже очевидно. Иначе разговор был бы другим. Рэммел всё знает обо мне. И позволил информации дойти до Лебланда ровно в том объёме, в каком счёл нужным. Не больше. Не меньше. Интересно почему? Неужели оставил слово за мной? На него это совсем не похоже.

Он замирает.

И по ледяному взгляду я понимаю: он начал считать ходы.

— Зачем контур такой силы? — спрашивает он ровно. — Насколько глубокой была иммерсия?

И только в этот момент я окончательно убеждаюсь: отец точно знает не всё.

Иначе он не был бы так спокоен.

У смесков не может быть полной иммерсии, — всплывают в памяти слова офицера Вальдкройцер.

Я знаю это.

И знаю другое: магический всплеск спровоцировала метка. Загнанная внутрь, подавленная, но не уничтоженная. Контур не сдерживал её — он лишь отсрочивал неизбежное.

Но самый важный вопрос в другом.

Если моя мать не была высококровной, откуда на моём теле появилась драконья метка?

Отец что-то недоговаривает. И я не могу спросить прямо. Если я заговорю об иммерсии, ему придётся рассказать слишком много — и тогда контроль сомкнётся вокруг меня ещё плотнее.

И есть ещё один человек, о котором я не могу не думать.

Морстейн.

Он знает, что со мной произошло. Знает точно. И молчит. Почему? Он тоже о чем-то догадывается? Но время стерло всю память о прошлом, где он собственноручно уничтожил метку с моей кожи, сжёг её беспощадно. Тогда, я подумала, что он понял, что она настоящая и всё равно не пощадил.

Но я могу ошибаться.

Чёрт.

— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.

— Отец… — останавливаю его.

— Она жива? Моя мать? Скажи честно.

Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.

Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.

Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.

— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.

Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.

Я не была готова услышать это.

Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.

А я всё ещё не могу пошевелиться.

Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.

Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.

Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.

Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.

Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.

Это настораживает.

Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.

Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.

А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.

Ком встаёт в горле, я кашляю.

Отец обращает на меня хмурый взгляд.

Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.

Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.

В чёрном мундире и с орденами на груди.

Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.

Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?

Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.

Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.

Кристиан Лебланд, старший брат отца.

Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.

Да, на портрете мой дядя.

Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.

Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.

Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.

Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.

Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.

Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.

Когда же Морстейн его снимет?

По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.

Который я всё-таки получаю за опоздание.

То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.