Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 65

А это — нет. Это хуже злости.

Я слишком поздно понял, что она для меня значит.

Вот и всё.

Слишком долго смотрел на Франческу как на проблему. Как на курсантку, которую нужно держать на расстоянии.

Приказывал.

Игнорировал.

Был холоден там, где надо было хотя бы раз остановиться и услышать.

А она всё это время была рядом.

Спорила со мной. Смотрела прямо. Не ломалась. Терпела мою жёсткость и всё равно продолжала стоять.

И теперь я смотрю, как другой мужчина оказывается к ней ближе, чем я позволил себе быть.

Вот что бьёт, понимание, что это место рядом с ней мог занять я.

Но сам от него отказался.

И если раньше эта мысль казалась правильной — пусть уйдет, так будет безопаснее, — то сейчас она бьёт под ребра так, будто в груди оставляют пулевое отверстие.

И вот это уже невозможно решить приказом или закрыть распоряжением.

Невозможно заставить себя не чувствовать.

Я слишком долго пытался превратить Франческу Дирсти в правило, запрет, в проблему, которую нужно держать под контролем.

Но она не стала правилом.

Стала местом во мне, где невозможно отменить все по приказу, где нельзя закрыть вопрос.

Там можно только чувствовать.

И я не знаю, что с этим делать.

Франческа чуть поворачивает голову к Биасу, слушая объяснение, и я вижу ее профиль. Тонкую линию подбородка, сомкнутые губы. Взгляд, в котором сейчас нет ни страха, ни вызова, а только желание понять, научиться и выстоять.

Именно это и бьёт сильнее всего.

Она стоит здесь не ради чужого внимания, как это делает Аурелия.

Она просто пытается стать сильнее.

А я всё равно чувствую, как во мне поднимается желание забрать ее к себе и запереть в кабинете.

Поставить между ней и всеми остальными такую стену, чтобы никто больше не имел права касаться ее запястья, склоняться к ее уху, произносить ее имя.

Франческа.

Приютская курсантка, которую удобно было сделать виноватой, легко было не услышать, привычно поставить ниже тех, у кого есть фамилия и правильное воспитание.

Как у Аурелии.

Я думал о ней тоже.

Думал холодно. Без прежней снисходительности.

Аурелия привыкла, что ее красота работает как оправдание. Что слезы заставляют взрослых мужчин смягчаться. Что фамилия и воспитание дают ей право ломать того, кто ниже по положению.

Франческа делает выстрел.

Разряд ранджета вспыхивает коротко, резко. Мишень дергается, в центре появляется темная отметина.

Она медленно оборачивается, будто чувствует, что я на неё смотрю.

И все, что я собирался сказать, исчезает.

У неё раскраснелись щеки после стрельбы. Глаза живо блестят, по щеке скользит шелковая светлая прядь. Пальцы уверенно все ещё сжимают ранджет.

Она стоит передо мной в форме Академии, смотрит на меня так, будто я для неё одновременно опасность и единственный человек, от которого она все ещё ждёт что-то важное.

И в этот миг во мне что-то окончательно проворачивается.

Как механизм в оружии.

И хуже всего — я хочу не только коснуться.

Я хочу, чтобы она сама посмотрела на меня так, как сейчас слушала Биаса.

Внимательно, без защиты и ожидания удара.

Только на меня.

Я остаюсь на месте. И заставляю себя смотреть.

Какого хрена я делаю, проверю, сколько выдержки останется у того, кто всю жизнь считал себя хозяином собственной воли.

Если Франческа сделает ко мне шаг с полным доверием — мой контроль закончится именно здесь.

А вместе с ним начнёт рушиться все, что я считал правильным.

Дистанция.

Долг.

Помолвка с Аурелией.

Решение, которое ещё недавно казалось единственно безупречным.

Теперь оно впервые кажется мне омерзительно фальшивым.

Франческа Лебланд

Рэммел Морстейн не приближается, не даёт команды. Ничего не делает, и просто смотрит так, что внутри меня всё переворачивается.

И понимаю, что находиться рядом с курсантом мне становится всё некомфортнее.

Я возвращаю взгляд на Биаса.

— Спасибо за приёмы, — говорю я.

— Если что, обращайся, — удовлетворенно хмыкает, будто для него это пустяки. Но для меня нет.

Я киваю. Биас не стал задерживаться, дабы не испытывать терпение ректора, и отходит, а я собираю вещи. Всё-таки застёгиваю все пуговицы кителя и беру в охапку оружие, направляюсь к майору. Который даже ни на шаг не сдвинулся с места, продолжая с особым пристрастием гипнотизировать меня взглядом.

Понадобилось немало выдержки, чтобы держать дисциплину и нейтральное выражение лица.

Но боги, как же это сложно, когда майор буквально поглощает меня собой. Он чуть приподнимает подбородок, грудь вздымается, будто до этого забыл, что такое воздух.

Как и полагается, я отдаю салют, хотя по телу разливается такое волнение, что боюсь сбиться.

— Вольно, курсант, — отвечает он, как и полагается, соблюдая субординацию.

Хорошо. Опускаю плечи, но всё равно не могу расслабиться, кажется, что вся площадка смотрит на нас.

— Майор… Вы просили предупредить. Сегодня после занятий собираюсь к отцу.

Рэммел смотрит неотрывно, но я замечаю, как напряглись его челюсти, а взгляд поднимается с меня на тренировочную площадку. В какой-то момент кажется, что он возразит.

— О чём ты будешь говорить с ним?

Сжимаю ранжет в пальцах.

— Я не буду с ним говорить, майор… — раздумывая, посвящать ли ректора в свои скромные планы.

Рэммел опускает взгляд на меня, в тени козырька глаза как чёрные воронки затягивают. И сейчас они холодные, будто его не устраивает мой ответ и желание посетить дом Лебландов.

Неужели он переживает за то, как всё пройдёт. За меня…

— Тогда зачем тебе туда?

Дыхание всё-таки застревает в горле от этого вопроса. Я смотрю по сторонам, убеждаясь, что нас никто не слышит. Но поблизости никого, здесь на краю полигона в тени мы одни.

Морстейн замечает, что я беспокоюсь.

— Давай пройдёмся. Провожу тебя до корпуса, — вдруг предлагает он.

Я колеблюсь, взвешивая, насколько это уместно, а потом растерянно перехватываю ранжет, который он тут же извлекает из моих рук.

Я замираю.

А он как ни в чём не бывало разворачивается, чтобы идти.

Мы двигаемся вдоль площади не спеша в полном молчании.

Я стараюсь изо всех сил отвлечься и не думать о том, что было между нами за последнее время. Сейчас я — курсант, а он — ректор. И всё как и прежде.

Не считая того, что он взял мою ношу.

И это далеко не как прежде, я вообще не должна вот так просто идти рядом с ним.

Вчера я пролистывала свой дневник, проверяя, все ли страницы на месте. Всё ли цело. Не вырвано ли то, что я там хранила.

Если Аурелия всё прочла, я даже представляю, что она обо мне думает. Какая я была жалкая на этих страницах. Ничтожная. Уязвимая до неприличия.

И теперь она знает все мои болевые точки.

Все слабости, по которым можно ударить.

Вот только от той Франчески почти ничего не осталось.

Свою болезненную безответную влюблённость я пережила. Обожглась. Чуть не умерла от неё. И, казалось, наконец поняла: нельзя отдавать себя всецело тому, кто не готов дать что-то в ответ.

Но тогда что сейчас между мной и ректором?

Страсть? Похоть? Ошибка? Взаимная выгода?

Точно не любовь.

Любовь, наверное, не должна заставлять тебя сомневаться…

И всё же я иду рядом с ним и снова ловлю себя на том, что ищу в его молчании что-то большее. Обещание. Заботу. Право остаться рядом.

Вот это и пугает. Потому что он ничего мне не обещал. Ни тогда, ни сейчас. Тем более сейчас, когда мы…

Я обрываю мысль резко.

Подумай, Фрэнс.

Включи мозг.

У него есть имя, должность, невеста и жизнь, в которую тебя никто не приглашал.

А у тебя только академия. Единственный шанс получить в этой жизни хоть что-то своё.

Я не должна позорить себя сторонней связью с мужчиной, который не взял меня под защиту. Не назвал той, с кем хочет связать свою жизнь. Не сделал ни одного шага, после которого мне можно было бы перестать бояться нападков со стороны общества.