Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 48

Дверь за ними закрывается.

Несколько секунд тишина долбит по вискам сильнее дождя.

Я наклоняюсь вперёд, сцепив пальцы в жёсткой хватке и сжимаю челюсти, смотрю вперёд.

Несколько дней до того, как комиссия вернётся с правом открыть любую дверь в моём корпусе.

Но первый отчёт уйдёт в Совет сегодня.

Значит, времени меньше, чем кажется.

Мне припишут превышение полномочий. Франческе — всё остальное. Сама пришла. Сама осталась. Сама спровоцировала. Вцепилась в защиту майора. Соблазнила жениха сестры. Не удержала ни честь, ни фамилию.

Сжимаю кулак до ноющей боли.

Нет.

Франческа Лебланд — не слух в коридоре и не девочка из приюта, которую можно стереть из академии одним доносом.

Она поставила нейтрализующие боевые щиты на двоих сильных курсантов. Почти до остатка. Без подготовки. Без допуска. С большим риском потерять способность к иммерсии, после такого выброса.

И если её кровь не совпадает с делом Дирсти, значит, кто-то очень давно солгал в документах.

Я резко отстраняюсь от стола, открываю верхний ящик и вытаскиваю папку с результатами крови Дирсти. Рядом — подписанный документ об отчислении.

Отчисление.

Самый удобный способ выбросить её из академии.

И самый быстрый способ отдать её тем, кто сожрёт её без моего приказа.

Я беру стилус и ставлю поверх документа короткую резолюцию:

Приостановить. До окончания служебной проверки.

Чернила ложатся густо.

— Алекс, — бросаю в сторону двери. — Приведи Франческу.

Голос Морстейна раздается из-за двери неожиданно громко.

Алекс усмехается, в отличие от меня — я разом бледнею. Мне снова придётся столкнуться с ним и смотреть в глаза.

Алекс проходит к входной двери и раскрывает её, я собираю остатки своего достоинства и поднимаюсь с дивана.

Выхожу в кабинет и прохожу мимо ректорского стола, стараясь не смотреть в его сторону.

За окном пасмурно. Серый свет ложится на стены холодными полосами, и кабинет кажется глубже, темнее. Морстейн сидит в этом полумраке неподвижно, как часть самой тени, в чёрном мундире, сливающемся с мрачным деревом и дождливым утром. Только белоснежный воротник и манжеты рубашки резко выделяются в темноте. Строго и безукоризненно, на фоне того, в какую грешную пучину мы погрузились совсем недавно.

Алекс проходит к Морстейну, встав сбоку стола, совершенно не заботясь о том, чтобы соответствовать дисциплине. И я вдруг понимаю: он не просто подчинённый.

Ему здесь позволяют больше, чем остальным.

— Собери офицеров в переговорном зале, — даёт Рэммел Морстайн задание адъютанту. — Мартин Стрейн, жду в первых рядах, немедленно.

— Как скажешь, — бросает Алекс и направляется к двери.

Через пару секунд я остаюсь наедине с ректором. Зачем Морстейну понадобилось собирать офицеров с утра, знает только он, но нехорошее предчувствие давит. Я почти сразу понимаю: это из-за меня.

Из-за изолятора. Из-за щитов. Из-за того, что Морстейн вчера вытащил меня оттуда своим приказом.

А может, из-за того, что случилось после.

Тишина давит, заставляет испытывать выдержку.

— Могу я идти, майор? — интересуюсь я, понимая, что так больше не могу.

Рэммел Морстейн поднимает взгляд, и меня будто приковывает тяжёлыми кандалами на месте.

Взгляд дракона прицельный, собранный, марширует по мне, как по плацу, отмечая беспорядок в моей форме.

К лицу приливает кровь. Не дожидаясь замечаний, зло одёргиваю манжету, заправляю край рубашки и поправляю воротник, затягивая туже галстук. Как будто пуговицы способны закрыть не только следы на коже, оставленные его пальцами, но и всё, что он видел.

Я держу маску равнодушия. Хотя внутри всё рвётся на две части: одна хочет немедленно уйти, вторая — ненавидит себя за то, что всё ещё чувствует его взгляд и ощущаю его внутри себя.

— Теперь могу идти? — спрашиваю сбившимся голосом.

— Нет, — отвечает сухо и коротко.

Я вздёргиваю бровь и делаю выдержанный терпением глубокий вдох.

Он снова приказывает, как и раньше, ничего не поменялось. И это хорошо. Значит, это можно вычеркнуть и забыть. Конечно, сразу не получится, но…

— Подойдите и сядьте в кресло, Франческа, — указывает он на кожаную обивку, называя по имени.

По телу проноситься дрожь, от его тона, от интонации, когда он называет моё имя, это звучит почти интимно.

Ну почему я не могу просто уйти?

Чуть сжимаю пальцы рук, прохожу на указанное место и опускаюсь в кресло. Оно холодное и пахнет женскими духами. Здесь недавно сидела женщина?

Они сухие и холодные. Неприятные. В груди нарастает неприятный ком. Мысль о других женщинах в его окружении неожиданно вызывает крайне неприятное чувство.

Но что ещё хуже, теперь он совсем близко и скрыть своё сбившееся дыхание невозможно.

Даже холодеют пальцы.

Не от страха даже. От невозможности за несколько минут снова стать той, кем я была вчера: курсанткой, нарушительницей, тупицей, кем угодно, только не женщиной, которую он…

Рэммел резко прерывает мою мысль.

— Что вы знаете о своей матери, курсант Лебланд?

Я ждала чего угодно. Приказа. Выговора. Холодного напоминания о том, что случившееся ничего не меняет. Что у него скоро свадьба и он не допустит её срыва.

Но не этого.

Не вопроса, который бил туда, где я сама никогда не была уверена.

Я сглатываю, напрягаю плечи.

— Что?

— Назовите имя женщины, которая вас родила.

— Я ничего не знаю о своей матери, майор.

Сказать это вслух оказывается унизительнее, чем я ожидала. Я стараюсь сохранять дистанцию хотя бы официальным обращением, как это требует устав, я курсант, а он — ректор академии. И то, что между нами произошло, ничего не меняет.

— Отец почти не говорил о ней. В моей жизни был только мой отец и его фамилия… но не для женщины, которая меня родила.

— Что он говорил?

— Что она была простой.

Я сама слышу, как жалко это звучит. Простая женщина, без имени.

Рэммел берёт лист бумаги из папки, что лежит перед ним.

— Это твой анализ крови.

Он кладёт лист передо мной.

— Твоя мать не была простой женщиной.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты не просто держала драконью иммерсию, Франческа. Ты ответила ей. Вчера у тебя был выброс иммерсии выше критического порога.

Я молчу.

— В рамках родословной Лебланд это невозможно.

Я беру лист и опускаю взгляд, уже знаю и хорошо изучила его, ведь копия осталась у меня.

— Твои документы, которые были поданы при поступлении, поддельные, — произносит он.

— Я… — моргаю, отвожу взгляд и возвращаю бумагу на стол, — я ничего об этом не знаю, майор.

Паника поднимается густым сплавом, от которого тяжелеют руки, что я в силах держать даже лист.

Сейчас он узнает о метке.

А что, если он уже знает?

А что, если…

Понимаю это в ту же секунду, когда взгляд срывается с его лица и падает ниже к воротнику. К бронзовой коже над белизной ткани.

Туда, где у него тоже могло появиться подтверждение.

Если связь ответила не только во мне. Если метка выбрала не одну сторону.

Морстейн замечает. Конечно, замечает.

Рэммел смотрит на меня внимательнее. И в этот момент показалось, как вспышка понимания мелькает в его взгляде.

Скулы становятся жёсче, а лицо холоднее.

Молчание затягивается, я сильнее сжимаю пальцы в лист.

— Расстегните рубашку, курсант, — вдруг просит он.

Я замираю.

Сначала даже не понимаю приказа. Вернее, понимаю слишком хорошо, и поэтому тело отказывается двигаться.

— Что?

Морстейн медленно поднимает на моё лицо взгляд.

— Откройте шею.

Холод проходит по позвоночнику.

Он понял. Он всё понял! Понял по моему взгляду и паузе. То, как я посмотрела на его воротник, будто искала там то, чего быть не должно.

Он всё сложил в уме!

— Не заставляйте меня повторять, курсант, — звучит ещё глуше.

Аура Рэммела настолько тяжёлая, что я подчиняюсь.