Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 21

Морстейн не касается меня снова — но идёт следом так близко, двигаясь бесшумно, выверенно как на плацу или на охоте, что я кожей чувствую его присутствие за спиной.

Апартаменты — не кабинет. Не служебное помещение. Здесь слишком… лично. Тепло. Закрыто. Здесь его территория.

Пахнет кожей, тёплым деревом и чем-то пряным, мужским, тяжёлым. Воздух гуще, чем в служебных помещениях.

Я могла бы опустить глаза. Но не делаю этого. Я здесь не гостья, а по делу.

Я цепляюсь взглядом за детали — диваны, столик, растения — лишь бы не смотреть на него.

Интересно, Аурелия здесь была?

Мысль вспыхивает и почему-то неприятно жжёт.

На стене — портрет Морстейна. Парадный мундир. Орденская сталь. Холодный взгляд.

Тогда он был мечтой. Сейчас — объектом моей тотальной ненависти к нему в частности и к чистокровным в целом.

Этот портрет печатался везде, где только мог в Академии, один единственный. Та фотография, которую я безжалостно уничтожила копия этого портрета. А ведь недавно я клала её под подушку и мечтала о встрече, а сейчас я в его пространстве и он рядом. И мне совсем это не нравится.

И вдруг остро ощущаю как стоит он позади. Живой. Опаснее портрета.

Шаг и он оказывается рядом — слишком тихо для такого крупного мужчины. Я не слышала ни шага, ни движения только давление ауры.

— Смелее, — говорит негромко.

Кожа покрывается мурашками, от этого бархатного баритона. Игнорирую это и подчиняюсь считая это как формальность.

Сажусь на край дивана. Намеренно выравниваю спину. Если он хочет видеть слабость — пусть разочаруется.

Фуражку снимаю и кладу на коленях. Здесь я чувствую себя не так уверенно и безопасно, как в кабинете, но не собираюсь этого показывать.

Он садится напротив и смотрит так, словно расстояния между нами нет.

Он не торопится и что-то явно задумал.

Я же стараюсь не думать о дискомфорте, который всё же с запозданием возникает: вся эта роскошь вокруг, приватное пространство и наличие одного очень странного и сильного дракона с потемневшими серыми глазами крайне вне зоны моих правил безопасности.

Мы молчим.

Рэммел явно о чём-то думает, и не просто думает, а оценивает меня как задачу, взвешивая риск, принимая решения, а потом откидывается на спинку дивана, положив на него локоть. Максимально расслабляясь, смотрит мне в глаза, потому на мою форму, снова в глаза, следом на губы, задерживается на долю секунды дольше, фиксируя свое внимание только на них.

— Покажи руки, — вдруг произносит он.

Задерживаю дыхание.

— Майор, с моими руками всё в порядке.

— Я не повторяю распоряжения, Дирсти.

Убираю в сторону фуражку и вздёрнув вверх рукава, показываю свои кисти рук.

— Смотрите, — говорю ровно.

На них, раны зажили быстрее всего. Благодарить ли его за предоставленное лечение или обвинять в их причине возникновения — пока не решила.

Брови Морстейна хмурятся, как будто его не устраивает не состояние ран, а сам факт, что они были, как на допущенный просчёт.

Решив, что достаточно, я убираю руку и возвращаю фуражку на своё законное место.

— Теперь грудь.

Сердце мгновенно разрывается тревожным набатом.

— Вы решили устроить мне осмотр? Для этого есть лекарь.

— Я хочу посмотреть сам.

Замираю, чуть сжимая пронявшие странной дрожью пальцы.

— Мне, кажется, это лишнее, майор.

Тишина.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд опасно внимательно.

А потом вдруг подаётся вперёд и вместо приказа убирает фуражку спокойно, демонстративно аккуратно, как снимают формальность перед разговором без свидетелей.

Воздух между нами исчезает и я прекращаю дышать.

— Мне нужно убедиться. Это для твоей же безопасности.

Он касается только ткани. Ни на миллиметр ближе, чем позволяет устав, и это пугает сильнее прикосновения к коже, держа тонкую и хрупкую как лед границу между запретами и вседозволенностью.

— И моего спокойствия, приютская, — добавляет он хрипло.

8.

Слово “приютская” как оглушающий выстрел.

Раньше меня не трогало то, как меня называли, а называли по-всякому: приютской, обслугой, пришибленной. Но сейчас…

Сейчас всё по-другому.

Пальцы главнокомандующего подхватывают воротник рубашки и сжимают. Ткань впивается в горло, вместе с его хваткой.

Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания сквозь прохладный воздух.

Я не понимаю его намерений, но в этих глазах затаилось что-то, что рождает в теле тревогу.

Мне нужно срочно, что-то придумать, нельзя позволять это делать, когда метка нестабильно себя проявляет. А вдруг она появится, снова. И тогда.

— Майор, — сухо говорю я, разлепив губы, смотря в глаза. — Можно воды? Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Рэммел Морстейн замирает, пальцы сталью впились в мою рубашку, напряжение сжимает его челюсти. Ни одного лишнего движения, только зрачки чуть сужаются. Как прицельная поправка.

Ещё один вдох.

— Пожалуйста, — безобидно прошу я.

Его брови чуть хмурятся, будто он не ждал услышать от меня вежливой просьбы. Но разжимает пальцы, выпрямляется, и берёт графин с серебряного подноса.

Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд, пряча под ресницами свою растерянность.

Слышу всплеск воды.

Я быстро возвращаю взгляд, когда Морстейн протягивает мне стакан.

Протягиваю руку, чтобы взять. Он разжимает пальцы, стекло холодит мои пальцы. Скользит. И я не пытаюсь ухватить крепче. Стакан со стуком падает на стол тяжёлым дном, выплёскивая воду, вот удача, в сторону ректора.

И прямо в область паха.

Ой.

Рэммел застывает каменной статуей. Даже воздух в кабинете будто отступает, освобождая место для его гнева.

Чёрная ткань штанов становится катастрофически ещё темнее.

Стакан прощающим вращением катится на край стола и срывается на пол.

Упал на ковёр.

Медленно, очень медленно лицо главнокомандующего бледнеет, так что скулы становятся чётче, а серые глаза на их фоне — как две воронки смерча.

— Простите, майор, я всё ещё чувствую слабость, — и, чтобы добавить правдоподобности, хватаюсь за край стола, коснувшись пальцами лба.

Я рассчитывала, что он в худшем случае рыкнет на меня что-то жёсткое, но то, что он сделал дальше, вконец ввело в недоумение.

— Я вызову Кройцер.

— Что? — вытягиваюсь я и тут же добавляю: — Не стоит, майор, мне уже лучше, это было минутным недомоганием.

Он садится на диван и, не сводя с меня взгляда, выдернув из кармана белоснежный платок.

Затем просовывает ладонь за воротник мундира и расстёгивает пуговицу, одну, другую, третью.

Распахнув мундир, Морстейн принимается стряхивать с брюк платком остатки воды.

А я просто не шевелюсь и не дышу, смотря на расставленные ноги дракона. И открывшееся мне драконье хозяйство, на которое невозможно было не пялиться.

— Смотреть можно. Трогать — рано, — спокойно произносит он, даже не поднимая головы.

Я вздрагиваю, как от удара, но следом медленно расправляю плечи.

— Можете не беспокоиться. Границы я соблюдаю лучше, чем многие офицеры, — отвечаю сухо, и пусть внутри меня всё полыхает.

Морстейн обжигает меня коротким мрачным взглядом, как ночной лёд: сверху холод и тишина, а под ним — чёрная глубина, в которую лучше не проваливаться.

Откладывает платок на другой край стола.

Роняю взгляд в сторону двери и продвигаю на миллиметр к ней ближе, дёрнув свой китель, убеждаясь, что он застёгнут надёжно.

Но тут из кабинета слышится грохот, и в следующий момент в комнату входит мужчина в тёмной форме с серебряным кантом.

Он вкатывает тележку, накрытую плотным белым полотном. Колёса почти не издают звука — только мягкий ход по ковровой дорожке.

Я делаю облегчённый выдох — с Морстейном хотя бы на несколько минут я не одна.

Слуга останавливается у стола, коротко отдаёт честь.

Морстейн отвечает едва заметным кивком — даже не глядя в его сторону.