Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 2

— Этот инцидент будет оформлен как магическая авария на фоне стрессового воздействия, — продолжает он. — Без упоминания о степени иммерсии. Без классификации. И родословной.

Медик бледнеет, сглатывает.

— Но… это… нарушение протокола, — осторожно замечает, вскидывая бровь.

Он смотрит на неё безапелляционно.

— Это мой протокол. Я сам его буду вести.

Она замолкает.

Секунда.

Две.

Потом кивает.

— Как скажете, майор.

Она делает новую запись. Уже другим характером — быстро, просто, без промедлений.

Я лежу, чувствуя, как под кожей снова начинает тлеть тот самый предательский жар. Тело помнит свободу. А я начинаю понимать истинный масштаб катастрофы: меня пугает не то, что произошло. Меня пугает, как легко он взял это — и меня — под свой абсолютный контроль.

— Стабилизация займёт не менее нескольких часов, — говорит медик. — Полный покой. Никаких нагрузок. И… — она бросает короткий взгляд на меня, — наблюдение.

— Зайдите позже, офицер, — отвечает Рэммел.

Она закрывает блокнот.

— Да, конечно, я вернусь позже.

Медик выходит.

Дверь изолятора закрывается почти бесшумно.

Мы остаёмся одни.

Он всё ещё стоит на расстоянии. Каменная статуя. Неподвижный силуэт власти.

Я приподнимаюсь, прячу голые ноги, под край мундира. Мне кто-нибудь даст одежду? Нехочу показывать, что он может меня чем-то смутить!

— Вы… скрыли информацию, — констатирую факт хрипло.

Мерзавец Рэммел Морстейн с внешностью божества и душой стратега молчит. Его взгляд физически ощутим — тяжёлый, изучающий, лишающий последних сил.

Возможно, разумнее было бы промолчать, чтобы он наконец оставил меня в покое, но сказанные слова не вернуть обратно.

Рэммел Морстейн не отвечает сразу на моё, очень справедливое в текущий момент,замечание.

Он не делает шаг ближе, и от этого ещё тревожнее. Воздух в палате стал плотнее. Контуры стабилизации откликаются лёгким гулом, будто предупреждая. Кажется его мне сделали дополнительно, чтобы не было внезапной повторной иммерсии.

— Я не скрываю. Я беру под контроль. Ты не понимаешь разницу? — он опускает взгляд на мои голые коленки, но быстро возвращает, только я успеваю уловить клубящуюся тьму в серых как сталь глазах. — Ограничивающий контур мой, он будет держать резерв, пока ты не научишься управлять собой.

Я сжимаю край мундира пальцами. Ткань грубая, холодная, его. Хочется сорвать с себя, но я не могу, другого укрытия у меня нет. Мундир, единственное, что сейчас отделяет меня от унижения и полной беспомощности.

— Вот именно я понимаю разницу, меня не занесли в учет это нарушение устава, — цежу я, возвращая его к главному, не хотелось думать о том, что он контролирует даже моё тело.

— Вижу что вы подкованы, даже не буду интересоваться откуда у вас такие “глубокие” знания законов? Вас не занесли — да, — он смотрит свысока оценивающе, как будто на редкий экземпляр оружия из элитной коллекции. — Я беру это под свою ответственность.

Я замираю, сердце ускоряет стук. Всё это очень мне не нравится.

Он не трогает меня.

Ему это и не нужно.

Он управляет расстоянием, тишиной, паузами — и я подчиняюсь раньше, чем понимаю, что уже влипла.

Расстояние между нами вдруг перестаёт быть безопасным.

Я чувствую это раньше, чем осознаю: воздух становится плотнее. Контур напряжён.

Он всё ещё стоит там же.

Его взгляд кружит надо мной, как коршун — не нападает, не приближается, просто держит в поле зрения.

Я знаю: стоит мне дёрнуться — он пойдёт вниз.

Какой же он холодный. Сосредоточенный. Вместо сердца — сталь.

— Что будет, если информация выйдет за пределы этого блока? — не отпускаю я, хватаясь за то, что ещё может стать для меня спасением, но я безнадёжно тону в его власти. Это очевидно.

— Никому не интересна приютская, — говорит сухо, без эмоций.

В его глазах что-то вспыхивает. Что-то тёмное нечитаемое. Что он, чёрт возьми задумал. Жар снова поднимается. Он плавит воздух, сушит дыхание.

— Прекратите, меня так называть, — срывается мой голос и это был не запрет, а вопль о пощаде.

Я дорожу, но уже не от страха, а от невозможности управлять собой. Мне не нравится как я реагирую на него, как плывут мысли, как сознание становится ускользающим и тело становится податливым и ватным.

— Вы знали, что будет иммерсия, — выдыхаю я, открывая глаза. — Знали, что это возможно… и допустили, заставили снять ограничительный контур.

— Да.

Без тени раскаяния.

— Зачем? — голос срывается. — Проверить, насколько далеко вы можете меня унизить?

Он молчит несколько секунд. Слишком долго.

— Хотел понять, — говорит наконец, — что с тобой не так, Франческа Дирсти.

Эти слова ударяют сильнее, чем любое наказание.

— Узнали?

Молчание

— Вы не имели права, — шепчу я дрогнувшим голосом, и в этом шёпоте больше злости, чем сил.

— Имел, — он выпрямляется. — Имею. И буду иметь, пока вы находитесь в КАВИ.

Он смотрит на меня сверху вниз — не как на раздавленную его безжалостностью пострадавшую, а как командир на опасную единицу, которая принадлежит ему.

— С этого момента, Франческа Лебланд, — его голос становится холоднее, — всё, что касается вашей подготовки, состояния и нагрузки, проходит через меня.

С каждым его словом, внутри поднимается волна паники.

— Вы делаете из меня подопытную, — говорю глухо.

— Я делаю из вас контролируемую, — парирует он. — Это единственная причина, по которой вы всё ещё здесь, а не в изоляционном секторе под ментальным замком.

Сжимаю зубы. Щёки горят — от стыда, от ярости, от осознания собственной уязвимости в этом теле.

— И что дальше? — спрашиваю уже не так уверенно. — Вы будете… приказывать мне, когда дышать?

Он делает шаг назад.

— Нет, — отвечает неожиданно спокойно. — Вы будете учиться под моим руководством.

— А если я не захочу?

В его глазах неумолимая сталь, знает что я никуда не денусь.

— Значит… цена будет выше.

— Вы хотите иметь прямой контроль моей магии?

— Да, именно так.

Подавление через контуры, стирание границ между: командир — курсант, контроль — вторжение.

Либо он будет моей границей, либо… цепями.

И то и другое для меня катастрофа.

Разжимаю зубы и произношу:

— Выйдите майор, я не одета, — нахожу в себе силы и вздёргиваю подбородок, горько кривя губы в ненавистной усмешке.

Рэммел Морстейн не двигается, и кажется, игнорирует мою просьбу, но я замечаю, как по скулам напряжённо дёрнулись желваки.

— Отдыхайте, курсант, — бросает он напоследок.

— Восстановление продлиться до моего разрешения. Изолятор покидать запрещаю.

Говорит он, и только потом разворачивается и направляется к выходу.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

С его мундиром на голой коже. С тлеющей магией под рёбрами. И проклятым ограничительным контуром.

А ещё с пугающим пониманием, что теперь он не просто главнокомандующий Авангарда, он — мой командир. Личный кошмар КАВИ.

И, возможно, единственный, кто знает, что со мной на самом деле происходит.

Сжимаю его в кулаке край черного дорого мундира, так, что пальцы белеют.

— Проклятый ублюдок… — отворачиваю лицо от двери.

И всё равно понимаю: он не мелочный палач.

Он командир.

Дракон.

Тот, кто привык брать ответственность — и брать силой.

От этого ненависть становится только острее.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Тело гудит. Контур давит, стягивает, будто меня связали и забыли развязать. Боли нет, просто злит.

Как напоминание, что я под контролем и мне нельзя делать того, что хочу я.

Перед глазами снова и снова вспыхивает одно и то же.

Плац. Холод. Мокрый камень под кожей. Полная иммерсия — на глазах у всех. Я — без защиты, без формы, без права спрятаться. Они видели. Все. Курсанты, инструктор. Он.

Уже во второй раз.