Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ) - Богатова Властелина - Страница 16

Это нервировало. Я давно не оставлял Академию так надолго. И меня раздражало не само отсутствие.

А то, что я начал его замечать.

И всё это время в голове всплывало не происшествие, не отчёты — а одна слишком упрямая, слишком живучая курсантка.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. К себе.

— Да, смотрю, ты соскучился, — ухмыляется Алекс.

Бросаю на него короткий, холодный взгляд.

— Зови дежурного. Мне нужен доклад. Немедленно.

Нутром чую, что меня ждёт тяжёлая работа.

— Вот так с порога и чая не попьёшь? — осторожно усмехается он.

— Не сегодня, — отрезаю.

И я злюсь на себя за то, что понимаю — причина не в бумагах.

И даже не в сроках. А в том, что она осталась здесь без моего присмотра.

— Ладно, я сейчас, — отлучается Алекс.

Я подтягиваю к себе папку. Открываю и перебираю бумаги.

И в этот момент что-то внутри резко сжимается. Ощущение будто осколок впивается в мышцы и колит.

Тупая, внезапная боль под рёбрами становится резче, острее. Грудную клетку сдавливает.

Я замираю.

Так же было тогда. Когда я оказался в женской казарме, в душе.

Когда я увидел её.

Тогда мой мозг отключился, я не давал себе отчёта в том, что делаю, и тщательно стирал из своей памяти этот эпизод.

То, что я сделал, не было в плоскости моего влияния.

Я помню это ощущение — потерю контроля, которой не должно было быть.

Перед глазами вспыхивает образ.

Её кожа — светлая, почти розовая, погружённая в белый пар. Очертания смазывались, как и логическое мышление, я был под влиянием инстинктов.

И это худшее, что могло со мной произойти.

Сжимаю кулаки, но Франческа Дирсти всё ещё перед моими глазами: эти влажные волосы, липнущие к плечам и холмам груди. Чувственные, нежные губы — чуть приоткрытые, горячие и пахнущие чем-то сладким. Тёмные брови на бледном лице, в котором не было ни страха, ни защиты — только уязвимость.

Всё вокруг было размыто.

А она — живая и мягкая.

Не понимаю, что тогда произошло.

— Какого хрена?

Боль в груди усиливается, дыхание на секунду сбивается.

Я резко опускаю взгляд в бумаги, будто могу спрятаться от собственной памяти. От имени, от которого меня должно выворачивать. Слабая, жалкая, не способная, совершенно недисциплинированная приютская отребье — вот кто она. Это должно меня раздражать. Это меня и раздражает.

Но что-то изменилось.

Пальцы с силой сжимают край папки. Злость полосует лёгкие, давит горло.

Почему я вообще о ней думаю?

Занозой вписалась под кожу, проникла в мысли и не уходит.

Это не вожделение. Это хуже. Это потеря контроля.

Я заставляю себя вернуть дыхание в нормальный ритм.

Просто усталость. Просто напряжение. Просто совпадение.

Как сказал Алекс, добрачный кризис — в этом причина, что меня так штормит.

Но физическое тело не поддаётся логике. И внутри всё ещё тянет, будто я снова стою в том тумане, каменный, с острым желанием прижать её к кафельной стене, насадить на себя и отыметь. В разных позах, вдалбливаться в узкую глубину, смотря в этот упрямый, до бешенства раздражающий взгляд, и выбивать из её горла стоны.Своё имя.

Издаю утробный рык, перерастающий в тугой вдох. Ткань штанов натягивается, плоть болезненно вдавливается в её тесноту. Кровь напором пульсирует в висках.

Дверь распахивается, в кабинет возвращается Алекс. И его выражения лица мне не нравится.

6.

Франческа Лебланд

Я прихожу в себя от холода.

И тут же морщусь — всё-таки я грохнулась в обморок.

Но вместо жёсткого кафеля под спиной ощущаю твёрдую поверхность кушетки.

В нос ударяет тошнотворный запах лекарств, горький, металлический, он закупоривает лёгкие и заставляет вдохнуть глубже, чем хочется.

Горло издает стон от болезненного спазма в груди.

И ещё одно чувство не даёт покоя.

На меня смотрят.

Это ощущение тяжёлое, как будто на грудь положили ладонь и вся причина в этом.

Дышать становится сложнее.

Я медленно приоткрываю веки — и замираю.

В поле зрения сначала попадает мужская рука. Чёрный рукав военного кителя в резком контрасте с белой тканью рубашки.

Широкая ладонь с длинными пальцами держит стакан.

Выше — напряжённое запястье. Синие вены под кожей. И знакомая, пугающе спокойная неподвижность.

Это был Морстейн.

Сердце дёргается, будто пропуская удар.

Не может быть. Я так ударилась? Или это правда он?

Главнокомандующий не должен быть здесь.

Он уехал.

Я сама слышала.

— Пей, — коротко говорит он, давая понять что это не бред.

Сердце заколотилось так отчаянно, глупое сердце чему-то радовалось.

Я поднимаюсь опираясь на локти сжав кулаки, и смотрю на него исподлобья, как смотрят наверное на надзирателя, ожидая удара. Только всё расплывается перед глазами.

Но как, как он здесь оказался? Его ведь не было в Академии!

Он подносит стакан к моим губам, и я машинально делаю глоток. Вода прохладная, с горечью — видимо, туда что-то добавили.

На миг бросив взгляд на свои руки. Ужасные раны, которые Морстейн тоже видит.

Мои пальцы касаются его сжимающие стекло случайно. Но по коже будто проходит ток. Я испуганно одёргиваю руку и поперхаюсь.

— Не делай резких движений, — добавляет он, не сводя с меня взгляда. — Ты потеряла сознание.

Я сглатываю, язык будто деревянный.

— Я… в порядке… майор.

Конечно это не правда. Голова тяжёлая. Тело ломит. Под рубашкой всё жжёт и тянет.

Морстейн нависает надо мной, закрывая свет.

— Нет, — произносит он тихо. — Ты не в порядке.

Его взгляд скользит ниже. На мои руки. На пятна крови, которые не до конца смыло дождём.

Челюсть у него напрягается.

Он видит вообще всё.

И не отводит взгляд.

Мне хочется спрятаться, но некуда.

Окидываю взглядом помещение. Я по прежнему в санитарном секторе, и в отключке была не так много времени — всего пару минут. Кажется. Всё в тумане.

Но уже через пару вдохов, голова немного проясняется, а следом воспоминания прорезают сознание болезненными вспышками.

Аурелия.

Её железный голос.

Холодная земля подо мной. Нескончаемый ливень.

И ограничительный контур.

А потом боль, раздирающая плоть.

И.

Такого позора я ещё не испытывала.

И тут же вздрагиваю всем телом.

Метка!

Если он увидит — всё, это конец.

Резко приподнимаюсь на кушетке, и впиваюсь пальцами в ворот рубашки, будто могу закрыть её силой.

Рэммел наблюдает молча.

Опасно спокойно.

Лишь его ноздри едва заметно дрожат, и стакан в его руке с глухим стуком опускается на стол.

— Прекрати, — резко говорит он.

Голос низкий, жёсткий. Это был приказ. Я знаю этот его тон.

Почему, ну почему он такой… Жестокий.

— Почему ты ведёшь себя так, словно я представляю для тебя угрозу?

Он делает шаг ближе.

— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?

Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.

— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.

— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.

Потому что помощь от него страшнее наказания.

Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.

Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?

Или это такая расправа, медленная и безжалостная.

Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.

— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос

Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.