100 килограмм Желания - Дашкова Ольга - Страница 2

– Спасибо.

Он улыбнулся только уголком губ. А потом его взгляд медленно, очень открыто прошелся по мне. По лицу, по плечам, по груди, по бедрам. Не нагло, но и не скрываясь. Так смотрят, когда действительно видят. Когда не сравнивают и не оценивают, а просто смотрят.

После Романа я успела забыть, что так вообще бывает.

– Франческо Руссо, – представился он. – Я живу в соседней вилле.

– Полина Морозова, – выпрямилась. – А я... просто здесь.

Он кивнул так, будто понял гораздо больше, чем я сказала. Будто прочитал все между словами и не стал задавать лишних вопросов.

– Добро пожаловать в Италию, Полина. Если вам вдруг понадобится помощь... или просто компания... я рядом.

Хотела ответить что-то колкое, отшить его, сказать, что мне никто не нужен, что я приехала сюда именно за одиночеством, что у меня нет ни малейшего желания ни в чем участвовать. Но вместо этого вдруг улыбнулась, впервые за все эти дни по-настоящему.

– Посмотрим, Франческо.

Он еще раз долго, без спешки посмотрел на меня и ушел, шаги стихли за поворотом.

Я осталась стоять на террасе, сжимая в руках платок, который принес мне незнакомец. Сердце билось сильно и неровно, совсем не так, как оно билось рядом с Романом в последние месяцы. Тогда оно вообще почти не билось.

Я не знала, что будет дальше, не строила планов, не загадывала, не разрешала себе ничего. Просто стояла и впервые за очень долгое время чувствовала, что что-то начинается.

Море темнело внизу, первые звезды проступали над горизонтом. Я снова накинула платок на плечи и крепко его придержала.

– Франческо,– повторила медленно имя мужчины, смакуя каждую букву и улыбнулась.

Глава 2

Утро в Италии начинается иначе, чем в большом мегаполисе.

В Москве утро – это будильник, который ты отключаешь три раза, потом четвертый раз уже с ненавистью. Это пробки на дорогах, кофе в бумажном стакане, который остывает раньше, чем ты до него добираешься. Это ощущение, что день уже начался без тебя и ты догоняешь его на ходу.

Здесь утро – это свет. Сначала просто светло, потом очень светло, потом невыносимо, роскошно, бесстыдно светло.

Солнце лезет в щели между ставнями и рисует на полу золотые полосы. Где-то внизу, на скале, кричат чайки. Пахнет морем и еще чем-то сладким, то ли глициния под окном, то ли соседи уже варят кофе, то ли Италия просто так пахнет по утрам, и я всю жизнь прожила, не зная об этом.

Вышла на пляж около девяти, он был маленький, почти карманный. Узкая полоса темного вулканического песка между двумя скалами, добраться можно только по деревянной лестнице от виллы, туристы сюда не доходили. Я расстелила полотенце, надела солнечные очки и твердо решила ни о чем не думать.

Думала, конечно. О Романе, л его лице в тот вечер. Спокойном лице, почти скучающем. О том, как он произнес слово «фригидная» таким будничным тоном, как будто говорил о погоде.

– Buongiorno.

Подняла голову. Франческо стоял в нескольких метрах от меня в черных шортах, с полотенцем через плечо и двумя маленькими стаканчиками кофе в руках. Босиком на темном песке, с мокрыми после купания волосами.

– Вы уже плавали? – спросила, потому что надо было хоть что-то спросить или сказать, потому что я могла просто пялиться на него. А пялиться было на что.

– В семь утра, – он опустился рядом, протянул мне стаканчик. – Espresso. Если не хотите, то не берите, я не обижусь.

Я взяла, кофе был горячий, густой и такой крепкий, что на секунду перехватило дыхание. Настоящий кофе.

– Спасибо, – сказала, снова надела очки, давая понять, что разговор окончен. Рядом с этим мужчинам кажется, даже море кипит, что уж говорить о брошенной фригидной женщине.

Он не ушел, сел рядом, вытянул длинные ноги и уставился в море с таким видом, будто у него вся вечность впереди. Меня это немного раздражало, это итальянское умение никуда не торопиться, быть просто там, где ты есть, без тревоги и без повестки дня. В Москве такой человек казался бы подозрительным.

– Вы давно знаете русский? – спросила, наконец, молчание почему-то давило сильнее, чем разговор.

– С детства, – он чуть повернул голову. – Моя прабабушка была русской, из Петербурга. Она вышла замуж за итальянца в тридцать восьмом году и уехала, и всю жизнь говорила, что не простит себе этого. Всю жизнь тосковала по снегу.

– По снегу?

– По снегу. По запаху снега, она говорила, – он улыбнулся, а у меня готово было выпрыгнуть сердце, это была улыбка искусителя. – Я в детстве не понимал. Потом учился в Москве, в архитектурном, пять лет, тогда понял, не снег, нет. Что-то другое, воздух, может быть, или люди.

– Что – люди?

Он посмотрел на меня. Янтарные глаза, прямой взгляд, такой, от которого неловко, потому что кажется, что тебя видят насквозь.

– Русские люди умеют быть настоящими, – сказал просто. – Когда перестают притворяться. Это редкость.

Я не нашлась что ответить. Отвернулась к морю. Мы помолчали. Волны накатывали на темный песок, ленивые, сытые, теплые. Лодка с красным парусом медленно ползла вдоль горизонта. Где-то высоко над скалами ласточки чертили воздух острыми крыльями.

– Вы здесь одна?

– Да.

– Хорошо.

Я повернулась к нему.

– Что значит – хорошо?

– Значит, вам никто не мешает быть там, где вы хотите быть, – он пожал плечом. – Это хорошо.

Прищурилась. Он не пытался вытащить из меня историю, не проявлял того раздражающего светского сочувствия, которое на самом деле просто любопытство. Просто сказал «хорошо» и все, принял как факт.

– Вы архитектор?

– Да. Реставрация. Здесь, в Амальфи, я работаю с одной старой церковью – восемнадцатый век, трещины в своде, – произнес это так, как говорят о чем-то живом. – Красивая работа. Медленная.

– Вы любите медленное?

– Я люблю настоящее, – ответил. – Настоящее всегда медленное.

Я не знала, что с этим делать. Роман никогда не говорил такими фразами. Роман говорил о рентабельности, о трендах, о том, что «время – деньги». Этот итальянец с русской прабабушкой сидел на темном песке, смотрел на море и рассуждал о настоящем и это не звучало пошло. Это звучало как правда.

Мужчина вдруг повернулся ко мне, без предупреждения.

– Hai gli occhi più onesti che abbia mai visto, – сказал он негромко.

– Что это значит?

– У вас самые честные глаза, которые я когда-либо видел.

Почувствовала, как по спине идет что-то теплое, но не от солнца, от голоса, от того, как итальянские слова мягко, неторопливо перекатились у него во рту, как галька в прибое.

– Вы так говорите всем.

– Нет. – Франческо не улыбнулся, не смутился. – Не всем.

Встала, начала собирать полотенце.

– Полина.

– Что?

– Поужинайте со мной сегодня.

– Нет, спасибо.

– Почему?

Потому что я приехала сюда не за этим. Потому что от тебя за километр веет чем-то, с чем я не умею справляться. Потому что ты смотришь на меня так, как будто я – человек, а не проблема, которую нужно решить, и это почему-то пугает меня больше всего остального. А еще раз разбить то, что уже разбить я не хочу.

– Просто нет, – все, что я могла сказать.

Поднялась по лестнице, не оглядываясь. Уже наверху, у перил, все-таки посмотрела вниз. Он сидел на том же месте, смотрел в море. Не смотрел мне вслед и это было, как ни странно, обиднее, чем если бы смотрел.

Вечером я сидела на террасе с книгой, которую не читала. Следила за тем, как гаснет закат, снизу, из деревни, доносилась музыка, что-то медленное, гитара и чей-то голос.

Я думала о янтарных глазах Франческо. О том, как итальянские слова звучат иначе, чем любые другие, будто специально созданы для того, чтобы произносить их вполголоса, близко.

Hai gli occhi più onesti che abbia mai visto.

Я не знала итальянского. Но когда он это сказал, я поняла раньше, чем он перевел. Не слова, что-то другое. Закрыла книгу и долго смотрела на темное море. Потом пошла спать, но долго лежала с открытыми глазами.