Матадор (СИ) - Птица Алексей - Страница 39

Падре Антонио долго смотрел на меня, затем медленно кивнул. В его движении чувствовалась усталость, но не смирение.

— Ты правильно понимаешь всё, сын мой, — сказал он тихо, и голос его звучал мягче, чем обычно. — Тебе сейчас тяжело, я знаю. Но церковь в моём лице не бросила тебя. Ты совершил почти невозможное, устранив этих людей. А то, что Эванс больше не окажет влияния на судьбу Юкатана, просто ещё никто не оценил. Но не сомневайся — оценят. С твоей помощью я сделал множество ходов и смог доказать многим, что владею тем, чем не владеют они, и решаю то, что не в состоянии решить они. Тебя ищут до сих пор за двойное убийство генерала и чиновника, но не могут найти. Ты хорошо скрыл все следы, и у президента есть только догадки. Догадки глупые и не имеющие никакого отношения к реальности. Сейчас он мечется, как зверь в клетке, не зная, на кого и подумать. А это дорогого стоит, — падре сделал паузу, задумчиво посмотрев на образ святого, написанный на обложке одной из книг.

Я молчал, глядя на него, и чувствовал, как его слова падают в душу тяжёлым осадком. Он говорил правду, я понимал это. Но правда эта горчила, как полынь, и я не знал, как её проглотить.

— Ты не потерял асьенду, Эрнесто, — продолжил падре, и его голос стал твёрже. — Она временно перешла под опеку церкви, но это не навсегда. Когда всё уляжется, когда Диас перестанет искать тебя, я верну тебе её. С землёй, с домом, с правами на хенекеновые плантации. Я обещаю тебе это. Ты не просто пешка в моей игре, Эрнесто. Ты — мой меч. А меч должен оставаться острым и чистым, только тогда он сможет защитить своего хозяина. Если же меня вдруг не станет, то на одном счете, который перейдёт к тебе, будет лежать очень большая сумма, которая покроет всю стоимость твоих земель с лихвой. Знай об этом, Эрнесто. Это так, я никогда не бросаю слов на ветер, иначе бы не смог стать настоятелем и дожить до преклонных лет. Да, я шёл по дороге жизни разными путями, и не все из них вели через прекрасные кущи, но грязь, которая, бывало, ложилась на мои руки, отпадала сразу же, когда я добивался большего. Поверь мне, сын мой, жизненный путь любого человека никогда не блещет ни чистотой помыслов, ни человеколюбием, но, несмотря на это, каждый имеет шанс сделать свой нравственный выбор осознанно. Когда-то я сделал свой, теперь и ты его сделал. Не надо об этом жалеть, помолись, облегчи свою душу, очисти её от страха и переживаний, замоли грехи и тебе станет спокойнее.

Я поднял на него взгляд. Внутри меня что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли недоверие.

— Ты обещаешь мне это, падре?

— Клянусь перед Богом, — ответил он и перекрестился. — Ты нужен церкви, сын мой, и будешь нужен ещё не один раз. Но надеюсь, что не в таком качестве, когда нужно устранить кого-то, а наоборот, когда возникнет необходимость повести за собой. Знай, ты всегда останешься желанным гостем в этой обители, даже если меня в ней больше не будет. Все указания о тебе я дам своему преемнику, и не только указания. Для тебя есть ещё одно дело, но вижу, что ты сейчас не настроен на него, что же, я подожду тебя, и скажи: как к тебе отнеслись индейцы ишканхи, когда ты вновь к ним пришёл?

Я помедлил, чувствуя, как его слова оседают в душе тяжёлым, но не чуждым осадком. Падре спрашивал не из простого любопытства, он всегда просчитывал каждый свой шаг, каждое слово. И я знал: то, что я скажу сейчас, будет использовано им в большой игре.

— Я стал их военным вождём, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Падре приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул живой, почти хищный интерес.

— Вот как? Очень интересно, и сколько у тебя воинов?

— Триста, — сказал я, помедлив. — Может, чуть больше.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд, он появлялся у падре, когда он прикидывал, как можно использовать полученную информацию с наибольшей выгодой для себя.

— Мало, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая холодная расчётливость, которую я так хорошо знал. — Тебе нужно собрать под своим началом не меньше пяти тысяч. И тогда… — он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, — тогда ты сможешь претендовать на многое.

Я молчал, обдумывая его слова, где-то за стенами монастыря слышался звон колоколов — это начиналась вечерняя служба. Тишина между нами становилась тягучей, как мёд, и я чувствовал, что в этой тишине рождается новое решение, которое изменит мою жизнь. Внутри меня боролись два голоса: один говорил, что я уже сделал достаточно, что я имею право уйти в сельву и забыть о большой политике. Другой, и он звучал громче, шептал, что падре прав, что я не могу просто исчезнуть, оставив всё, как есть. Что и церковь, и ишканхи, и моя семья — все они нуждаются в том, чтобы я продолжал идти вперёд.

— Хорошо, — сказал я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Я вернусь через полгода, или год, и помогу вам, падре.

Падре Антонио облегчённо выдохнул, я заметил, как слегка расслабились его плечи, как на лице появилась тень улыбки, которую он тут же спрятал.

— Спасибо, сын мой, — он поднялся и подошёл к окну, посмотрел в вечернее небо. — Я полагаю, ты хочешь отдохнуть с дороги.

— Да, — кивнул я, — но сначала хотел бы переговорить с дядей.

Падре обернулся и посмотрел на меня с лёгким сожалением.

— Отдохни пока у меня. Дона Альберто нет в Мериде, он приедет завтра. Тогда ты с ним и встретишься. Я пошлю к нему гонца, чтобы он поторопился и выделил время на то, чтобы увидеться с тобой.

— Спасибо, падре, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня с новой силой.

— Пока не за что, мой мальчик, — он жестом указал на дверь. — Пойдём, пообедаем вместе.

Мы прошли в небольшую трапезную, где на столе уже оказались расставлены простые, но сытные блюда: тарелка густого бобового супа, свежие лепёшки, сыр, оливки и кувшин воды. Еда пахла по-домашнему, и я с удивлением понял, что голоден, да так, будто ничего не ел целую неделю.

Мы ели молча, и тишина между нами казалась не тягостной, а какой-то естественной, словно мы оба понимали, что слова сейчас не нужны. Я смотрел на падре и видел, как сильно он изменился за последние годы. Его руки слегка дрожали, когда он брал хлеб, а под глазами залегли тени, которых раньше я не видел. Он постарел, и я вдруг понял, что время не щадит никого: ни меня, ни его, ни тех, кто пытается изменить мир.

После ужина падре проводил меня до кельи, которую приготовил для меня.

— Отдыхай, — сказал он у дверей. — Завтра, когда увидишь дядю, мы поговорим о твоём будущем. И, возможно, о том, что ты сможешь сделать для церкви и для себя.

Он перекрестил меня, и я остался один в небольшой комнатке с узким окном, выходившим во внутренний двор. За стенами монастыря слышался шум вечерней Мериды: где-то лаяли собаки, перекликались голоса, звенели колокола. А я стоял у окна, смотрел на тёмное небо и думал о том, что вернулся туда, откуда начался мой путь, и что этот путь ещё очень далёк до завершения.

Глава 15

Последствия

Фрэнк Лесли с нетерпением вглядывался в биржевые сводки, нервно покусывая потёртый мундштук пустой трубки. Он ждал роста на купленные акции, и каждая минута тянулась для него как час. О том, что идальго убил Эванса ночью, он узнал только из вечерних газет, и новость эта застала его врасплох. Он удивлялся: идальго должен был встретиться с ним непосредственно перед убийством, обсудить последние детали, но в назначенное время не пришёл. Просто исчез. И вот перед ним газетный заголовок, кричащий о смерти банкира.

Фрэнк перечитал статью дважды, потом третий раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая могла объяснить, почему идальго обошёлся без него. Но в статье не оказалось ничего, кроме официальных формулировок: «убийство при попытке ограбления», «неизвестный преступник скрылся», «полиция ведёт розыск». Он отложил газету и усмехнулся. Идальго перехитрил всех: и полицию, и охрану, и даже его, Фрэнка. Он совершил покушение внезапно, без предупреждения, не оставив никому ни малейшего шанса. Даже шанса сдать его, как пустую бутылку из-под виски, не дал.