Матадор (СИ) - Птица Алексей - Страница 36

Видимо, я его ранил, а не убил. Размышлять времени не осталось. Я вскочил и бросился бежать за каретой, каждую секунду рискуя получить пулю в спину. В ушах всё ещё звенело от выстрелов, но я заставлял себя двигаться, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, как сердце колотится где-то в горле. Перезаряжать револьвер на ходу не имело смысла, я просто убрал его в кобуру и попытался достать второй.

Увы, вывалившись из кареты, я его потерял где-то там, на мостовой, рядом с охранником. Теперь я оказался практически безоружен, если не считать стилета, который я нащупал за голенищем сапога. Его рукоять, тёплая, гладкая, с костяной насечкой, успокаивала меня лучше всякого оружия.

Я добежал до тела, не услышав за собой ни выстрелов, ни топота. Глянул на труп, лицо представляло собой сплошную маску, залитую кровью, цилиндр валялся рядом, и я понял, что всё кончено. Эванс мёртв. Я сделал то, зачем пришёл. После этого я бросился в первую подворотню, уходя от преследования. Там, в темноте, я наскоро перезарядил револьвер последними патронами, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина, и побежал дальше, стараясь держать ровное дыхание.

Глава 14

Бегство

В этой части города я ориентировался очень плохо, да и вообще сначала не понял, где нахожусь, поэтому взял лишь примерное направление к океану. Мне бы сейчас найти извозчика, но на той улице, куда я завернул, убегая, никого из них не обнаружилось. Сейчас счет шел на минуты, чтобы успеть скрыться. Ночной город жил своей жизнью, и полицейские не патрулировали его в этот час, слишком поздно и опасно.

Пробегая по улицам плохо видимой тенью, я лихорадочно искал выход из ловушки, в которую попал. Пробежав пару улиц с максимально возможной скоростью, я выскочил на широкую авеню, что тянулась посередине города. Хоть в этом мне повезло.

Улица оказалась достаточно пустынная в этот час, и всё же я заметил свободных извозчиков. Мне пришлось перейти с бега на быстрый шаг и, подойдя к первому попавшемуся, коротко бросить.

— В порт! Двойная цена за быстроту!

— Да, сэр! — крикнул кучер и, как только я уселся в открытую повозку, сразу же хлестнул лошадь. Мы быстро набрали скорость и помчались в сторону порта.

Преследователи, если и успели увидеть, как я сажусь в повозку, уже ничего не успели предпринять и не смогли остановить или догнать меня. Сказался как фактор внезапности, так и то, что убийство произошло глубокой ночью, и вскоре мы затерялись на улицах большого города. Скорее всего, меня и не преследовали, ведь никому не охота попадать под пулю, когда всё уже закончилось.

Я выпрыгнул из повозки недалеко от того места, где спрятал вещи, и быстро пошёл к нему, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Вытянув рюкзак из схрона, отправился сразу к лодочнику, напевая себе под нос дурацкую песню профессора Лебединского.

Быстро передвигаясь по узким переулкам, я слышал, как где-то вдалеке начинают выть полицейские свистки: сначала один, потом другой, третий, словно целая стая собак подняла голос.

Где-то хлопали двери, раздавались голоса, но я уже углубился в лабиринт портовых кварталов, где ночная жизнь кипела вовсю, не обращая внимания ни на что. Здесь пахло рыбой: свежей и солёной, гниющими канатами, дёгтем и дешёвым виски. Здесь никто не обращал внимания на запыхавшегося человека в чёрном, потому что здесь все были запыхавшимися и одеты преимущественно в чёрное. Два силуэта, что внезапно вынырнули из тени, споткнулись взглядом о ствол выставленного револьвера и убрались туда, откуда и появились, а я побежал дальше.

Остановившись, чтобы перевести дух, я привалился спиной к сырой кирпичной стене и застыл на пару минут, прислушиваясь к себе. Ноги гудели, в груди кололо, но в голове билась только одна мысль — добраться до лодочника! Я оглянулся и прислушался. Свистки стали отдаляться, видимо, полиция искала меня очень далеко, или они просто не знали, где меня искать.

Я двинулся дальше, стараясь оставаться в тени и не выходить на освещённые улицы. Каждый шаг давался с трудом, я чувствовал, что усталость наваливается на меня, как мешок с песком, сказывалось и напряжение, и атмосфера произошедшего, но я заставлял себя идти дальше. Да и чего я ожидал от себя, лёгкости и радости что ли? Гм, после подобного можно чувствовать только груз содеянного, если ещё нормальная психика, или не чувствовать ничего, если давно в этой теме.

Перед последним поворотом я остановился, проверил, не дрожат ли руки. Они не дрожали. Странно, после такого всегда должна присутствовать дрожь, но вместо неё я чувствовал лишь пустоту. Холодную, тягучую, как ночная вода в гавани. Убийство Эванса — всё, что привело меня сюда, наверное, что-то значило, но сейчас я ощущал внутри только тишину и усталость.

Пройдя ещё два квартала, я остановился у пирса, где меня должна ждать лодка. Достав из кармана часы, я отщёлкнул крышку и с трудом разглядел стрелки в темноте. Половина третьего. Лодочник должен ждать меня до рассвета.

Я шагнул на пирс, и в темноте раздался знакомый голос.

— Ты?

Я узнал лодочника. Он стоял у своей лодки, старой, с одинокой невысокой мачтой, потрёпанной океанскими волнами и ветрами, но всё ещё достаточно крепкой, чтобы выходить с ней на промысел. Сжимая в руках весло, как дубину, он всматривался в мою фигуру. На нём плотно сидел потёртый брезентовый плащ, голову покрывала шляпа, надвинутая на глаза. Он смотрел на меня настороженно, но без страха.

— Я, — ответил я, чувствуя, как внутреннее напряжение, наконец, начинает отпускать. — Поехали, вернее, поплыли.

— Деньги вперёд!

— Хорошо, вот половина, остальное отдам, когда приплывём, — сказал я и, выудив из кармана сюртука «золотого орла» — монету достоинством в десять долларов, вложил её в протянутую руку лодочника.

Он кивнул и, больше не задавая вопросов, помог мне забраться в лодку. Я опустился на дно, прижал к груди рюкзак и перевёл дыхание. Лодочник оттолкнулся от причала, и мы поплыли, оставляя город позади. Вода тихо плескалась о борта, весло мерно скрипело в уключинах, а где-то там, за нашими спинами, Нью-Йорк продолжал жить своей шумной жизнью, даже не подозревая, что только что потерял одного из своих самых влиятельных граждан.

Оттолкнувшись от пирса и поработав несколько минут вёслами, чтобы направить лодку в нужную сторону, лодочник оставил их на дне лодки и начал ставить основной парус. Его движения выглядели привычными и неторопливыми, наверное, он делал это уже тысячу раз.

Парус, хлопнув на ветру, наполнился воздухом, и лодка, вздрогнув, пошла быстрее, рассекая тёмную воду. Я сидел на корме, прижав рюкзак к груди, и смотрел, как город медленно тает в ночной дымке. Огни постепенно уменьшались, а потом и вовсе превратились в мерцающую полосу на горизонте, как россыпь золотых монет, брошенных на чёрный бархат.

Ветер дул с океана, солёный и свежий, и я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как он наполняет лёгкие, вымывая из меня страх, горечь и ту холодную тяжесть, что поселилась в груди после выстрелов. Оставалась только чистая, пустая решимость, та, что появляется, когда переступаешь черту и уже не можешь вернуться.

Теперь у меня впереди океан и путь домой.

Мы плыли весь остаток ночи и всё утро, держась вдоль береговой линии. Я почти не спал, только дремал урывками, прислушиваясь к плеску воды, к скрипу мачт, к негромким песням, которые напевал лодочник, иногда помогая по его просьбе. Время тянулось медленно, но я не торопил его. Каждая минута, отделявшая меня от Нью-Йорка, становилась подарком, тихим, драгоценным, как глоток воды в пустыне.

Мы миновали несколько рыбацких посёлков, затем оставили в стороне пустынные пляжи и, наконец, около полудня, показался Атлантик-Сити, неказистый портовый городок с деревянными причалами и кривыми улочками.

Я щедро расплатился с лодочником, добавив сверх уговорённой суммы, за молчание и за то, что он не задавал лишних вопросов. Он кивнул, пряча деньги в карман брезентового плаща, и, не прощаясь, отчалил обратно. Я проводил его взглядом и направился в город.