Матадор (СИ) - Птица Алексей - Страница 19

Это была уловка, и я знал, что крусоб тоже это понимают. Но война в джунглях — это не битва армий, а битва нервов: кто дольше выдержит и не сломается первым.

А пока я продолжал расширять зону влияния. Мы заключили союз ещё с двумя племенами, и теперь под моим командованием находилось почти триста воинов, немного для армии, но достаточно для ведения партизанской войны. Мои пятёрки и тройки действовали как ножи: быстро, тихо, смертоносно. Они нападали на отряды крусоб, уходили в чащу и исчезали, оставляя после себя только трупы.

Падре Антонио сейчас находился страшно далеко от меня и мало что знал обо мне или вообще ничего не знал, слишком большие расстояния и мало возможностей отправить весточку. Он ждал, когда я вернусь к делу Эванса, но я не торопился. У меня сейчас имелись жена, дочь, племя, которое начало считать меня своим. Я впервые за долгие годы чувствовал себя не беглецом, а человеком, который строит что-то своё.

Но я знал, что скоро это закончится: слишком много нитей вели ко мне, и когда они сойдутся в одной точке, мне придётся выбирать: либо сельва и семья, либо будущее, которое тянет меня вперёд, а не прозябать здесь, в джунглях. Джунгли я воспринимал как далёкий гарнизон, где приехавший лейтенант начинает свою долгую карьеру, стремясь стать генералом. Генералом Карамба, гм.

А пока я сидел у костра, держал на коленях спящую Марию и слушал, как Ишчель поёт колыбельную на языке майя. Я думал о том, что война в джунглях — это не только смерть и кровь, это ещё и жизнь, которая продолжается вопреки всему, жизнь не на жизнь, а насмерть, такие уж здесь правила.

Глава 8

Расставание

Лёжа на скальном выступе, я приник к оптическому прицелу, высматривая верховного жреца крусоб. Почему именно его, а не верховного вождя? А потому что я предупреждал через пленников: либо мои требования выполняются, либо я их немножко уничтожаю. А так как идеологически жрецы всегда яростнее, чем просто вожди, то отстреливать нужно, прежде всего, именно их. Убей комиссара — спасёшь душу солдата, борьба за умы в действии. Это я ещё к Кукулькану не обращался, но он что-то затаился и не приходит ко мне даже во снах.

Начал я отстрел врагов с одного из младших жрецов, чисто для предупреждения, застрелив его издалека в ходе очередной своей вылазки. Однако моему предупреждению не вняли, и я решил пройтись по вражеским козырям. Конечно, они будут в ярости и назначат следующего верховного жреца, которого ждет ровно такая же участь, как и первого.

Я своего не упущу, тем более, на моей стороне удача, которую обеспечивает дух Кукулькана или что там присутствует в его обличье. А на стороне крусоб только ярость и ненависть, вот и посмотрим, кто кого. За моими плечами опыт, и даже не только мой, а опыт и знания моих бывших коллег, которые и меня кое-чему научили, ну и книжки всякие о войне я читал.

В это время верховный жрец встал на вершину пирамиды и вскинул руки вверх, призывая на помощь какие-то силы, чувствуя себя при этом в полной безопасности. Я не спорил: кругом были расставлены многочисленные засады и оцепление, так что подойти к нему вплотную не смог бы никто.

Расстояние до жреца превышало четыреста метров, больше прицельной дальности моего ружья. Жаль, что оно у меня короткое, но как есть, я справлюсь. Сделав упреждение, я затаил дыхание и, подловив момент, когда жрец вошёл в экстаз перед толпой, плавно нажал на спуск.

Ружьё вздрогнуло от выстрела, раскатистое эхо отразилось от скал и быстро поглотилось окружающей растительностью. Облако предательски густого порохового дыма расплылось далеко вокруг. Увидев в оптику, как жрец дёрнулся и, медленно заваливаясь, полетел головой вниз прямо в толпу, я подскочил и дал знак своему сопровождению на отход. Дело сделано — пора уходить.

Мы, не мешкая, покинули место выстрела, стремительно уходя прочь, растворяясь в густой растительности сельвы. Конечно, за нами бросились вдогонку, но несколько групп прикрытия быстро умерили пыл наших преследователей, и, понеся потери, они отступили, давая нам возможность уйти.

Мы шли быстро, но без паники, не бежали, гонимые страхом, а шли широким шагом, сохраняя ровное дыхание и готовность к бою. За спинами уже стихали крики и выстрелы, группы прикрытия делали своё дело, отсекая преследователей.

— Четыреста метров, — сказал Пабло, не скрывая восхищения, когда мы остановились на привал, — как будто вы продали душу дьяволу, сеньор Эрнесто!

— Если бы я продал душу, то стрелял и с пятисот. А так, просто хороший глазомер и выдержка.

— Что теперь? — спросил Педро, проверяя свой карабин.

— Теперь ждём, — сказал я. — У них нет верховного жреца, и пока они выберут нового, пока он войдёт в силу, пока успокоит старейшин, пройдёт не меньше двух недель. А за две недели я сделаю ещё пару выстрелов. У них есть младшие жрецы, есть советники и те, кто подбивает вождей на войну. Я стану уничтожать их, одного за другим, пока они не поймут: воевать со мной — значит умирать. И умирать без смысла, потому что моя пуля приходит из ниоткуда, а я остаюсь невидимкой.

— И тогда они приползут к нам с миром? — спросил Пабло.

— Не с миром, — поправил я, — а с предложением, и не приползут, а придут. А это уже другое.

Мы двинулись дальше, и я думал о том, что каждый сделанный выстрел приближает меня не только к победе над крусоб, но и к чему-то большему. Джунгли перестали быть для меня просто убежищем. Они стали полем битвы, на котором я доказывал, что способен вести войну так, как её не вели до меня. Я не немец, и поэтому не стану губить продовольствие и воду, лишая тем самым жизни индейцев, и не англичанин, чтобы подкидывать холерные одеяла туземцам, но и жалеть их не собираюсь.

Через десять дней до нашего селения дошла весть, что крусоб собирают совет для выбора нового Верховного жреца. А ещё через десять дней они прислали посланца, который передал, что со мной хотят говорить. Жрецы крусоб поняли меня и предпочли дальше не испытывать судьбу. Может, это им боги подсказали или говорящие кресты, не знаю, но решение они приняли. Послы явились ещё через неделю, я принял их на нейтральной территории, в окружении своих людей, и слушал их речи о том, что они хотят перемирия и готовы уступить часть земель.

— Земли мне не нужны, мне нужен мир. Вы перестаёте нападать на мои селения и моих союзников, я перестаю убивать ваших жрецов. Всё просто, — ответил я им.

Они переглянулись, недолго посовещались на своём языке и кивнули.

— Мы согласны, — сказал старший, — но ты должен поклясться, что больше не поднимешь на нас оружие.

Я посмотрел на него долгим взглядом и усмехнулся.

— Это бессмысленная клятва, и поэтому вы её не получите. Никто не знает будущего, и никто не может пообещать, что вы первыми не нападёте на меня. И тогда мне придется терпеть и жаловаться, что меня обманули уважаемые индейцы? Нет, таких слов и поступков вы от меня не дождётесь. Только кровь за кровь и око за око.

— Хорошо, Каас-Оок, (переводится как «Огненный Глаз»), — да будет так!

Они ушли, а я остался стоять на поляне, глядя, как они исчезают в зелёной чаще. Кан Эк подошёл и встал рядом.

— Ты действительно дашь им мир?

— Я дам им тишину, — поправил я, — пока она и мне нужна, а дальше посмотрим.

На ближайшие полгода я мог быть спокоен, что крусоб запомнили урок. Это спокойствие мне необходимо, чтобы подготовиться к неизбежному возвращению в большой мир. Этот мир ещё не забыл обо мне и ждал своего часа. Прошло полтора года, как я исчез в сельве, пора уже и разобраться с накопившимися долгами. Все вернуть, без остатка, а то появятся новые, а я не люблю долги, чисто принципиально.

Настал день, когда я понял, что нужно уезжать из сельвы, оставляя Ишчель и дочь здесь. Ишчель хотела уже второго ребёнка, и я понимал её мотивы, но считал их преждевременными. Вот вернусь из Америки, тогда и посмотрим. Пусть дочери хотя бы два года исполнится.